— Ломаю вот…
— Та-ак! — Лицо Гены стало бледнеть. — Знаешь, что за это полагается от честных людей?
— Знаю, да не боюсь, потому что спорить на стахановцев нельзя, это хуже менки. Вадька заспорил сдуру…
— Умным стал! — сквозь зубы процедил Гена. — Умным стал, когда увидел, что Степан вперед рванулся и что ваше дело плохо… Я тебя, Пестов, вижу насквозь, как стеклышко. Тебе нужно коллекцию зажать, потому что ты первый хвастун и жадюга на свете. А я… я тебя на чистую воду перед всей школой выведу!
Это был критический момент объяснения. Спокойствие уже изменяло Пане и Гене, они смотрели себе под ноги, глубоко засунув руки в карманы и с трудом переводя дыхание.
— Да!.. — пересилив себя, проговорил Паня. — Я был хвастуном и спор на людей придумал, а Вадька у меня научился. И вообще я виноват… А теперь я ведь не хвастаюсь? Так?.. И насчет того, что я жадюга я лучшие камни зажал… — Он сделал новое усилие и закончил: — Это тоже правда, я сознаюсь. Зажал камин, чтобы гордиться и тебя с твоей коллекцией просмеивать.
Удивленный этим признанием, Гена смотрел на него во все глаза.
— Только ничего такого больше не будет! — Паня поднял с земли сухую веточку сирени и сломал ее. — Спору конец! Прямо тебе говорю: спор я на себя принимаю и сразу его ломаю. Вадика в это дело не путай, только со мной разговаривай, если хочешь… Завтра при всех ребятах начинай разговор о жадюге Пестове… Только не начнешь ты такого разговора, Фелистеев… А пока прощай, до свиданья!
— Постой, ты что хочешь сделать?
— Это тебя не касается.