Когда Мария Петровна, выглянув из кухонного окна, увидела мужа и сына, сидевших в саду, Паня, понурившись, что-то говорил, а Григорий Васильевич слушал его так внимательно, что вспомнил о зажженной спичке лишь тогда, когда она бесполезно сгорела. Он зажег новую спичку, закурил и продолжал слушать, становясь все серьезнее.

«О чем это они? — встревожилась Мария Петровна. — Набедокурил Паня, что ли? В школе что-нибудь вышло?.. Ишь, глаз не поднимает со стыда…»

Кончил говорить Паня. Заговорил Григорий Васильевич, сначала тихо и медленно, причем развел руками, потом его голос прозвучал громко и сердито.

«Расстроился отец, — подумала Мария Петровна, слышавшая, как Григорий Васильевич, тяжело ступая, прошел через переднюю и столовую в спальню. — Что там случилось? В дом Паня не идет. Ох, чадушко бедовое!»

Она пошла в спальню расспросить Григория Васильевича, что стряслось, мучилось. А Паня смел в кучу темные от сырости опавшие листья, и во дворе подмел, и покрепче приколотил планки в ограде.

Покончив с этими делами, он не сразу решился войти в дом, стыдясь показаться на глаза родителям.

К счастью, в столовой он не застал никого.

— Вадька, давай ко мне на велосипеде! — сказал Паня по телефону своему другу.

— Хорошо, хорошо, я сразу приеду! — поспешно согласился Вадик, осчастливленный этим звонком. — А куда мы поедем?

— Недалеко… Дело одно есть…