— С Геной Фелистеевым… Ты, батя, никому не говори, а то Лев Викторович узнает, и Гене нагорит.
— Не думал даже, что Гена тут замешался… Что ж это он? Паренек видный, а себя таким делом марает… Нехорошо!
Неосознанно Паня ждал вопроса: «А не жаль тебе камешков, скажи по совести?» Но отец ничего не спросил, может быть и думки у него такой не появилось, а может быть, он счел этот разговор слишком тяжелым для своего сына — страстного камнелюба.
Родители вышли на крыльцо.
Григорий Васильевич осмотрел «караван», как он выразился, и нашел, что все сделано правильно. Чувствовал Паня, что матери жаль коллекции — любила она цветные камни, как любят их все уральцы, — но ничем не выдала она своего сожаления и сказала лишь, чтобы мальчики остерегались машин. Впрочем, без этого наставления Мария Петровна никогда не отпускала Паню и Вадика на велосипедные прогулки.
Легко катили велосипеды по улице Горняков. Знакомые мальчики кричали: «Пань, что везешь?» Паня отвечал им трелью звонка, а Вадик включал трещотку.
В школе было тихо, даже особенно тихо, как показалось Пане. Мальчики перетащили коллекцию в краеведческий кабинет, разобрали самоцветы, образцы поделочных камней, различных руд и присоединили их к школьным минералогическим запасам. Коллекция Пестова — Колмогорова, предмет их гордости, предмет зависти железногорских камнелюбов, растворилась в школьной коллекции, и Вадик, оттопырив губы, громко засопел. Заметив это, Паня открыл ящик № 3, резким движением освободил из проволочной петли синий шерл, отпер шкаф самоцветов и поставил кристалл рядом с единственным небольшим шерлом, привезенным из Малой Мурзинки.
— Вадь, смотри! — воскликнул он.
Все железногорские камнелюбы всполошились, когда редкостный шерл-великан появился в коллекции Пестова. Сколько народу ходило к нему, чтобы завистливо полюбоваться этим чудом, сколько соблазнительных предложений о менках отклонил Паня! И не знал он, что лишь этого камня не хватало для полного расцвета всего отдела турмалинов. Когда же он поставил на место розовый турмалин-зоревик, даже Вадик вынужден был признать, что получился «совсем другой разговор».
Увлекшийся Паня сбрасывал путы, освобождая камни из заточения, и, очутившись среди собратьев в просторном шкафу, они благодарно расцветали. В одном вдруг открылось прозрачное янтарное закатное небо, в другом засветилась вода горного озера, третий остро блеснул Златоустовской булатной сталью.