— Ты… ты чего? — растерялся Вадик.
— А ты зачем Женю ползунком назвал, зачем все время цепляешься?.. Трогала она тебя, да?
— Я с тобой после этого разговаривать не желаю! — вспыхнул Вадик.
— И не разговаривай, меньше глупостей услышу…
— Мэ-э! — повторила Женя, и на этот раз у нее получилось еще лучше.
— Гол! — Гена Фелистеев спокойно засчитал бесспорное поражение Вадика и уселся на перила лестницы, ожидая продолжения стычки.
— Федунька, Женя, зачем в карьер явились? — крикнул Степан, выглянув из окна кабины.
— Степуша, мама велела спросить, ты обедал или нет? Хочешь, мы принесем покушать?.. Обедал?.. Хорошо, мы с Федуней скажем маме… Мы, Степуша, только немножко посмотрим, как ты работаешь… Ты работаешь очень, очень хорошо! — И Женя присела на ступеньке лестницы, торжествующе поглядывая на сердитого, надувшегося Вадика.
Машина снова зашумела…
Ну, по мнению Пани, работу Полукрюкова никак нельзя было назвать очень и очень хорошей. Он даже наводкой ковша не овладел. Привезет ковш к месту разгрузки и наводит медленно, будто ощупью. И бывает так, что ковш не дойдет до точки разгрузки или проскочит над нею. Вообще ковш «Четырнадцатого» ходил неловко, по ломаной, угловатой линии, не было в работе машины той слаженности, слитности движений, которая так радовала Паню и Вадика, когда они любовались пестовской «Пятеркой».