— Как так?
— Первухин младший вчера на комсомольском посту у Первой гати стоял. Говорит, будто прошли вы к гати от лесочка. Он вас окликнул, бахнул картечью по ногам — вы убежали.
— Почему вы называете это фантазией? По шахте бродит человек, похожий на меня.
— Бродит — факт. А на вас похож только по «обличью фигуры», как Пантелеев говорит.
— Да… Надо приобрести для шахты двух-трех овчарок.
— Хорошо… Вот если бы Федосеев подговорил своего шурина Сеню Серегина нам Голубка дать. Псина страхолюдная. Да нет, не даст — придется из Горнозаводска привезти.
Павел уже не слушал. После ночной маяты на минуту все стало ясно и просто. Он одним взглядом окинул то, что случилось в последние дни, все слышанное и пережитое, и сразу приблизился к итогу.
— Итак, Никита Федорович, — проговорил он, приподнявшись на локте, — есть слух, что мой отец вывел Клятую шахту из строя. Вы не протестуйте, не успокаивайте меня! — быстро добавил он, увидев нетерпеливое движение Самотесова. — Все ясно из намеков Федосеева, из нашего вчерашнего разговора о посещении заместителя прокурора Параева.
— Не время нынче этим заниматься, Павел Петрович!
— Нет, вы не мешайте! Мне трудно говорить. — И он продолжал, не отрывая взгляда от Самотесова, который сидел за столом с глазами, красными после бессонной ночи: — Скажите, разве не может у Федосеева и других теперь сложиться представление, что я из темных соображений взялся именно за эту шахту, что в какой-то связи с этим находятся аварии?