Самотесов поднял голову, лицо его стало строгим, взгляд сосредоточенным.
— Вы что это, товарищ дорогой, пустой разговор затеваете? — спросил он холодно. — Вы о ком так говорите? О Федосееве, о секретаре парторганизации? Что ж это вы на парторганизацию смотрите так, что она вот сейчас, сию минуту забудет, кто вы такой, станет вас по вашему отцу судить, все шахтные неприятности, на вас валить! Не понимаю я этого разговора, и мне это странно слышать. Не так вам нужно судить о парторганизации: она вас знает, вашу работу видит, парторганизацию безымянным письмецом не обманешь. — Он перешел к койке Павла, сказал уже мягче, с улыбкой: — Чудак вы, Павел Петрович! Вздумали нас недоверию учить. Есть у нас недоверие к кому нужно, есть у нас и вера к тому, кто заслуживает. Главное, вы с партией дело начистоту ведите, а партия вас поймет без ошибки.
— Я это знаю и верю в это! Что Федосеев знает о моем отце? Я буду просить его, чтобы мне помогли узнать все о нем. Пойду к старожилам, расспрошу всех, кто хоть что-нибудь знает… Не могу допустить, чтобы мой отец был способен на подлость, на преступление!.. Скорее бы Федосеева увидеть, поговорить с ним до начала совещания актива…
— Ни с кем вы сегодня говорить не будете. Жар у вас, лихорадка. А что касается актива, то…
Стук в дверь не дал ему закончить. Вошел Корелюк, полный, краснощекий человек в черной вельветовой ковбойке с застежкой-молнией.
— Никита Федорович, три машины со стройдеталями пришли, другие в пути! — доложил он. — Мы разгрузку начали. Может, посмотрите? — Потом обратился к Павлу: — А вам телеграмма. Бригадир автоколонны забросил из треста.
Внимательно прочитав адрес, Павел вслух отметил: «Через Баженовку с запозданием доставлена», разорвал заклейку, разогнул бланк, пробежал текст, и Самотесов увидел, как вздрогнули, сжались его губы.
— Плохое что? — спросил Никита Федорович. Протянув ему телеграмму, Павел начал быстро одеваться.
Самотесов прочитал:
«Мария Александровна заболела. Выезжайте немедленно. Колыванов».