Если бы не темнота, смена выражений на лице Василия поразила бы Самотесова не меньше, чем весть о пожаре поразила Первухина. Он почувствовал, как покраснел, его окатило жаром и потом холодом.
— Очень прошу, отпустите! — умоляюще проговорил он. — Слесарь Ланской справится. Очень прошу, Никита Федорович! Мы с братенником так нажмем, что «сенокос» в дни свернем, на всю зиму сена поставим. А если ненастье помешает, мы немедленно вернемся. Вы не сомневайтесь…
— Ладно, завтра зайдите с Ланским, — неохотно согласился Никита Федорович.
Посвистывая на лошадь, выбиравшую дорогу в темноте, он задумался о событиях последнего дня. Молчал и Первухин. Ветер уже из последних сил порывисто метался по долине, то проносил косой дождь, сорванный с последних уходящих тучек, то очищал небо, и над лесом синими светляками роились чистые звезды.
— Что ж, не нашли, кто поджигает? — тихо спросил Василий.
— Не нашли.
— Значит, мы строить, а… он жечь будет?
— Кто «он»? — сердито спросил Самотесов.
— Кабы я знал, я бы поймал!
— Вот и поймай!