Уже второй месяц горнозаводский житель Никомед Иванович Халузев отдыхал в баженовских местах, где так обильны ягодами и грибами леса, где так красива извилистая, быстрая река Карпушиха. Остановился он на жилье у пасечника заречного гилевского колхоза Саввы Корякова, снял у него пристроечку к избе и жил тихо: бродил в лесу и возвращался с хорошей взяткой грибов и ягоды, сидел с удочкой на бережку Карпушихи, а то просто лежал на травке и дремал под гудение пчелок процветающей колхозной пасеки, где хозяйничал старенький Савва.
Как видно, он в эту ночь и не ложился спать — сидел на завалинке в полудремоте, подставив лицо первым лучам солнца. Услышал ли он или почувствовал приближение грозы, но встрепенулся. Увидев Георгия Модестовича, он сделал всем телом заметное движение, но тут же сдержался и встал, спокойный, улыбающийся; он стоял, заложив обе руки ладонями внутрь за шелковый поясок на сатиновой косоворотке.
— Нашел я вас! — задыхаясь, начал еще на ходу Георгий Модестович. — Вот, оказывается, где вы притаились, Никомед Иванович! Не ждали, поди, не рассчитывали! — и он окончательно задохнулся.
— Слушаю вас, товарищ Семухин… — начал Халузев.
— Нет уж, я вас послушаю, Никомед Иванович! Я вас послушаю, про ваши дела с Павлом Петровичем Расковаловым! — вскричал гранильщик.
— Позвольте, дорогой! — проговорил Халузев, изменившись в лице, побледнев и укоризненно покачивая головой. — Здесь неудобно, вся улица слышит. Будьте добры, пройдите ко мне…
— Это вам, конечно, неудобно, а мне — хоть весь мир слушай! — продолжал Георгий Модестович, то хватаясь рукой за сердце, то потрясая ею в воздухе. — Пускай слушают, пускай знают, какие дела творятся!
Медленно повернувшись спиной к неожиданному, шумливому гостю, Никомед Иванович вошел во двор. За ним ринулся Георгий Модестович.
2
Братьев пришлось расталкивать. Худенькая чернявая Мариша сначала взялась за Василия, дергала его за руку, тянула за ухо, но тот только мычал, бормотал: «Мишка, аперкотом дам! Брось!» Тогда Мариша принялась будить Мишу, но она толкала и дергала его осторожненько, жалеючи, потом шепнула на ухо: «Мишенька, слышь, Мишутка», и он тотчас же открыл глаза, счастливо улыбнулся.