Гость был принят с почетом. Орина постелила ему на чистой половине по-царски, но Георгий Модестович всю ночь просидел на диванчике, дымя самодельными цыгарками, покашливая, думая свои тревожные и грустные думы о том, что Павел — Павел Расковалов, человек честных правил — оказался вот каким неверным человеком, и если пока не погиб совершенно, то через знакомство с Халузевым погибнет непременно. Георгий Модестович не видел преступления в том, что человек продает принадлежащий ему камень. Продай, коли нужда приспела, но продай так, чтобы честно мог сказать: «Продал». А сбывать камень неясного происхождения через темного ювелира-надомника, не сообщая фамилии, сбывать камень не государственной скупке, а потаенным ходом, не по нужде — какая там нужда могла приключиться у Павла! — а по жадности, это что же такое? Это позор! А Никомедка? С отцом компанию водил и сына в свое болото утащил, маклака из него сделал…
Все кипело в старике… Он и Павла обвинял, неосознанно жалея его, и горел желанием высказать мельковскому паучку все, что о нем думал, пригрозить ему, разрушить преступную компанию, пока не поздно, пока можно уберечь Павла, отогнать от него паука, воспользовавшегося неопытностью молодого Расковалова. Георгий Модестович, конечно, считал Павла чуть ли не ребенком, и поэтому нужно было немедленно ввязаться, поднять шумный скандал, загнать Никомедку в его мельковский угол, чтобы носа не смел показать.
— С утречком тебя, батюшка! — сказал Савва. — Вот прибежал, труд принял… Вернулся мой квартирант… Почитай, по заре вернулся.
— Говорил ты ему, что я тут? Пасечник улыбнулся плутовато:
— А как же сказать, коль не знаю, кто ты!
— Не знаешь? — уставился на хитреца Георгий Модестович.
— Для меня ты Георгий Модестович товарищ Семухин, а для него, может, ты кто другой, и меня это, отец милый, не касается. Ты уж лучше сам ему скажи. — И лицо пасечника поплыло в улыбке.
— Ему я судья! — хрипло воскликнул Георгий Модестович и вскочил. — Я ему судья!
Он пробежался по комнате, надел тюбетейку, подвернувшуюся под руку, потом вспомнил о пиджачке и бушлатике, взялся за чемоданчик, стоявший на стуле, но, по-видимому, сообразил, что негоже судье являться к подсудимому с чемоданом, бросился в дверь, испугав своим неожиданным появлением лохматого пса, и зашагал по улице, порывистый и тщедушный, но грозный, как только может быть грозен такой человек, бросающийся в бой, не рассуждая, не задумываясь, насколько обоснованны его поступки.
Старенький пасечник едва поспевал за грозным судьей.