— Не по злому умыслу, поверьте, — спокойно ответил Халузев. — У меня сына не было, я вами гордился, как родным. Одно мне прискорбно, Павел Петрович: почему о покойном вашем родителе ничего не спросите? Неужели вам это ни к чему? Поверить не могу! Постаралась, видать, Мария Александровна.
Малого нехватило, чтобы Павел резко оборвал Никомеда Ивановича; он едва сдержал себя.
— Да, мама рассказала мне.
— Осудили папашу?
— Был близок к тому, чтобы осудить, — признался Павел. — Но мама говорит, что этот поступок отца — внезапный отъезд, вернее всего бегство — не похож на него. Ведь он был любящим мужем… Он был счастлив, когда узнал о моем рождении…
— Истинно, истинно! — подтвердил Никомед Иванович. — В этом самом покойце ваш папаша слезу пролил, запись для вас, для сына любимого, составляя…
— Меня удивляет то, что завещанное отец доверил вам, а не моей матери… И завещание тоже… Судя по тексту завещания, я должен был получить его от кого-то другого.
— От нотариуса, — подсказал Никомед Иванович. — Да время не ждало: не успел ваш родитель насчет нотариуса… А ваш родитель мне в делах весьма доверял… Что же касается вашей матушки, так она после родов больна лежала… Точно, точно не ждало время. Смутно тогда было…
— Отец уехал накануне освобождения Горнозаводска Красной Армией — это я знаю, — хмуро отметил Павел. — Можно подумать, что он бежал от советской власти, хотел уехать за границу, эмигрировать…
— Это мне неведомо, — сухо возразил Халузев. — Знаю, что уговаривали Петра Павловича из России уехать, да не слыхал, чтобы уговорили. Не хотел он.