Чувство, уже испытанное Павлом накануне, снова вернулось и властно тронуло сердце. Лицо его затуманилось, рука, державшая завещание, дрогнула; тем неприятнее показался настороженный, почти жадный взгляд Никомеда Ивановича, следившего за каждым движением своего гостя.
— Вам известно содержание письма? — спросил он.
— Как не помнить… Разрешите! — И Никомед Иванович, по-старчески далеко отставив записку, прочитал ее, сложил и, забрав свою жиденькую бородку в горсть, проговорил задумчиво, как бы про себя: — В этом самом покойце было составлено. Сколько лет тому, а вот точно вчера… Бежит, бежит время, нас, маленьких, не спрашивает! — После краткого молчания спросил: — Что же насчет завещанного не любопытствуете?
— Мне ничего не нужно, — вырвалось у Павла.
— Не знаете вы, о чем говорите, потому и не нужно, — движением руки остановил его старик. — Да ведь если вам не нужно, так мне нужно, дорогой Павел Петрович. Прошу понять!
Впоследствии, восстанавливая в памяти всю эту беседу, Павел невольно отдал должное той сдержанности, с которой вел себя Халузев: он сразу установил между собой и Павлом определенное расстояние, как подобало человеку, который выполняет долг, не требуя взамен ничего, и фамильярности меньше всего.
— Это мне отпущение от земных забот, — пояснил Никомед Иванович. — Сказывал я вам уже: доктор долгих дней не сулит… Что ж вы не сядете? Иль спешите куда? — спросил он, заметив, что Павел мельком взглянул на свои ручные часы.
— Да, вечер у меня занят.
— Как же, как же, дело понятное! — тотчас же согласился с ним Халузев. — Хлопот у вас нынче много. Шутка ли, в такую глухомань едете, в егоршинские места, невесть на сколько годов!
— Как много, однако, вы обо мне знаете! Не думал, что за каждым моим движением следят.