Становилось все жарче. Запах смолы наполнил воздух. Можно было подумать, что солнечные лучи пронизывают даже гранит. В безудержном сиянии сухого и знойного дня открылись новые цвета — янтарный оттенок хвои, до желтизны изумрудная прозрачность листвы и трав. Казалось, солнечный свет смыл тени.
Ничего не замечал Павел. Он думал упорно, настойчиво; он чувствовал, что находится на расстоянии вытянутой руки от разгадки, вот-вот сдернет последнюю пелену — и все станет безобразно до ужаса, но в то же время окончательно и безоговорочно ясно.
Клятая шахта принадлежала отцу. После записки, найденной в кожаном кисете, трудно было в этом сомневаться. Отец открыл «альмариновый узел» Клятой шахты; об «альмариновом узле», конечно, знал и Халузев, с которым отец связывал Павла для деловых отношений. Отец убил Клятую шахту перед отъездом за границу, взорвал ее. Его душеприказчиком остался Никомед Иванович. Он сберег кожаный кисет, он вручил богатство почти партийному человеку, как он выразился, может быть, в надежде, что Павел ошалеет от жадности. А кто был за белой дверью? Кто прислал Халузева утешить Павла, объявить плату за муки и бесчестье?
— Я похож на отца? — вдруг спросил Павел. Занятая своими мыслями, Мария Александровна вздрогнула:
— Что, Павлуша? Он повторил вопрос.
— Почему ты это спрашиваешь?
— Мы идем по дороге, которая, вероятно, видела его не раз, — объяснил Павел. — Как он выглядел?
— Нет, ты на него не похож! Разве только формой лба, вот этой морщинкой, когда хмуришься. Остальное все мое и деда-доктора.
— А ростом?
Улыбнувшись, Мария Александровна остановила сына, прислонилась к нему плечо в плечо и провела рукой от макушки своей головы к голове Павла; край ладони пришелся как раз над его ухом.