— Нет, Павел Петрович, какие уж там между нами деловые отношения! Не те нынче порядки да и люди. Я-то еще туда-сюда, хоть и стар. А вы человек почти партийный, советский… Не склеилось бы у нас дело да и хода не получило бы по нынешнему времени… Что ж кисетик не открываете?
— Я успею это сделать. — И, переборов желание сломать печать, Павел опустил кисет в карман. — Мне нужно спешить: опаздываю в театр.
— Понятно, понятно! Должно быть, с невестой вашей в театр пойдете, с Валентиной Семеновной Абасиной? Красавица, красавица, царь-девица! — Никомед Иванович встал и вздохнул облегченно. — Так вы дома кисетик откройте да подумайте над тем, что увидите. А пепельничку с собой унесете или мне оставите? — спросил он шутливо. — Вещица, простите, рядовая, базарная…
— У меня к вам просьба, — проговорил Павел и покраснел. — Завещание сыграло свою роль. Нельзя ли оставить эту запись мне? Хочется иметь хоть одну строчку на память…
Внимательно, любопытно посмотрев на него, старик достал и развернул завещание, помусолил чернильный карандаш и аккуратно перечеркнул бумагу крест-накрест.
— Не смею отказать, — промолвил он спокойно. — Мне этой записи бояться никак не приходится. А для вас она, конечно, память от родителя… Значит, никаких других бумаг после папаши у вас не осталось? — спросил он, как бы между прочим.
Выслушав ответ Павла, вручил ему погашенное завещание и закончил дело:
— Вот и все, Павел Петрович!
Прошли через темную переднюю, а затем длинными сенцами. Звякнула цепочка, шаркнул засов, приоткрылась дверь.
Старик пропустил Павла на крылечко.