— Постой, попадутся! — судорожно сжал в руках вожжи Самотесов. — Ах, выродки!..
Вдали уже виднелись избы Конской Головы. Навстречу экипажику из-за гранитного бугра выбежала Ленушка и остановилась посреди дороги.
— Ну-ка, забирайся сюда! — подозвал ее Самотесов, наклонился, поднял девочку, посадил себе на колени и выслушал сбивчивый рассказ сквозь слезы о происшествии в Конской Голове и о том, что дядя Федосеев велел в избу деда Романа никого, кроме милиции, не пускать.
— Знаем, знаем… В избу не пойдем, ничего не тронем… Да не плачь!.. А Осип спит?
— Спит он… Пришел шибко хмельной. До вечера спать будет.
Тихо и безлюдно было в поселке. Лес за речушкой, уходивший в гору, как бы подчеркивал своим молчанием тишину брошенной хитной столицы. Невольно понизив голос, Никита Федорович предложил Павлу пройти в его избу и закусить, так как с утра у него ничего не было во рту.
— Я на воздухе побуду, — отказался Павел. — А ты иди хозяйничай.
Проводив взглядом Никиту Федоровича и Ленушку, он повалился на песок возле гранитного валуна и закрыл глаза.
«Все сошлось и прояснилось, а в то же время все будто в стену уперлось, — думал он. — Хода дальше нет. Скорее бы Игошина увидеть. Без собаки в лес нельзя — подстрелят, как зайца, из-за любой сосны».
Впору было грызть руки, так терзало его ощущение бессилия; он готов был землю пробуравить по кротовьи, чтобы добраться до Клятой шахты, штреки которой проходили, может быть, под его ногой и были тан недоступны.