В середине третьего действия он точно проснулся. Чрезвычайно удивило то, что он бездеятельно следит за развитием спектакля, игрой актеров, аплодирует, даже не позволяет себе ощупать кисет, оттягивающий карман. Наконец занавес опустился в последний раз. По обыкновению, они с Валентиной проводили Марию Александровну, затем Павел проводил Валентину до студенческого общежития и почти бегом вернулся к себе.
— Я еще почитаю, — сказала Мария Александровна, когда он заглянул в ее комнату. — А ты не засиживайся… Да, кстати, ты был у Халузева?
— Был и получил завещание отца и завещанное. Если можешь, зайди ко мне.
Павел прошел в свою комнату.
5
Он зажег свет, присел к письменному столу, достал из кармана кисет и внимательно осмотрел черную сургучную печать с инициалами отца. Печать соединяла ремешки; кисет можно было открыть, лишь сломав сургуч. Пощадив печать, он перерезал ремешок и растянул горловину кисета. Слежавшаяся, загрубевшая складка кожи уступила неохотно.
Павел заглянул внутрь, не поверил себе и опрокинул кисет.
Сверкающая струя вырвалась на свободу. Пылающие тяжелые камни высыпались на стол, оставив в глазах удлиненный след, какой оставили бы огненные капли.
Павел порывисто склонился над камнями, притянутый зеленым сиянием. Его охватило восхищение, как бывает в тот миг, когда человеку вдруг, внезапно открывается безусловное совершенство. Уралец, хорошо понимавший красоту камней, Павел застыл, оцепенел. — Чудо! — прошептал он. — Что же это такое?
Улыбаясь смутно, как во сне, он медленно перебирал веские камни, удивляясь тому, что на пальцах не остается следа прозрачной зелени, наполнявшей клетки невиданно искусной огранки, зачарованный чудесным блеском. Он был зеленым, но зелень казалась теплой, согревающей.