— И он прав! Я сам мечтал о тамошних местах. Дивный край и громадная стройка.
— Ах, я понимаю!.. Но два с половиной месяца без моего Федьки — это вечность! Одно утешение — что, уезжая, он тоже захандрил. Так ему и нужно!
— Время пройдет быстро…
— Легко вам так говорить за минуту до встречи со своей Валей! — фыркнула Ниночка. — К счастью, мы приехали, а то я вцепилась бы вам в волосы, забыв о руле…
У театрального подъезда было людно. Павел увидел Марию Александровну и Валентину; они стояли рука об руку у края тротуара.
— Валя, получи жениха! — Ниночка мастерски подкатила к тротуару. — Здравствуйте, Мария Александровна! Охота вам забираться в духоту! Садитесь в машину, прокачу без счетчика.
В толпе засмеялись; машина уехала.
— Как я ее понимаю… — вздохнула Валентина, когда Павел передал ей разговор с Ниночкой.
Начался спектакль. В антракте втроем вышли в фойе. К ним присоединились товарищи Павла, выпускники Горного института. Спорили об игре артистов, уславливались о завтрашней встрече на вокзале; но Павлу казалось, что все проходит в стороне. Мысли невольно возвращались к дому Халузева. Он как бы вновь вслушивался в слова старика, взвешивал их и все больше убеждался, что был в тягость Халузеву. Почему? Снова и снова вспоминал слова Никомеда Ивановича о Петре Павловиче Расковалове. Старик не верил тому, что Петр Павлович хотел бежать от советской власти за границу, не верил и тому, что Петр Павлович погиб в Сибири на пути в эмиграцию. «Где и как погиб отец? — думал Павел. Ведь Халузев все же считает его умершим…» Ответа он найти не мог, но маячила надежда, что отца, его отца, не было среди белоэмигрантов, врагов советской власти, бросившихся за границу, чтобы продолжать борьбу с советами… Невольно для Павла всплывала в памяти белая дверь, но раз от разу эта история казалась все нелепее: пришел человек к умирающему старику, вообразил совершенно невероятное, а старик, умирающий, тщедушный, вручил ему бережно сохраненный подарок отца, точно гору с плеч сбросил, и остался доживать свои дни в сонном домишке на Мельковке.
Кончилось тем, что Павел вовсе отбросил мысль о белой двери, как совершенно пустую, вздорную.