— Что аварии! — почти сердито прервал ее Самотесов. — Аварии дело, как ни поверни, поганое. А все-таки не годится так: голову в кусты и пошел полымя впереди пожара раздувать. Сам он, милый человек, в последние дни принахмурился, все что-то думает; вот и вас растревожил. А и всего-то делов подтянуть кого нужно, смотреть зорче. Ему об этом говорят — и управляющий, и Федосеев, и я, — а он… Похоже на то, что наш инженер малость растерялся. Мне это непонятно: человек, кажись, самостоятельный…
До сих пор Валентине представлялось дело так, что судьба столкнула ее с простым человеком, а теперь она почувствовала себя маленькой перед Самотесовым, крепко закаленным в жизненных обстоятельствах. Его речь, спокойная, вразумительная и в то же время проникнутая сердечным отношением к Павлу, смягчала ее тревогу. Она вдруг поняла, что нельзя таиться от этого человека, нужно вести дело только начистоту, ничего не замалчивая.
— Почему Павлуша говорит, что чей-то безымянный — да, безымянный — голос обвиняет его в авариях, считает единственным возможным виновником аварий? Почему он встречает каждую аварию как подпорочку этого обвинения?
Самотесов, который шел впереди Валентины, будто споткнулся, хотел ответить, но промолчал и стал прихрамывать заметнее, чем обычно.
— Что же вы молчите? — тихо спросила Валентина.
— Не знаю, что сказать, — ответил он. — Это для меня новость… — Он досадливо усмехнулся: — Ишь какой мой напарник: чуть бедой запахло, он молчок! Нехорошо это! Будет у нас по этому поводу с ним громкий разговор…
Он обернулся, встретился с взглядом Валентины и зашагал дальше, долго молчал, а когда заговорил, то в его тоне Валентина почувствовала прежде всего желание успокоить ее.
— Что там думает Павел Петрович и кто ему что сказал, я не знаю… Может быть, он и сам еще толком не разобрался, а разберется — скажет. Только имейте в виду, Валентина Семеновна: в случае чего, не один Павел Петрович в ответе, а я тоже. Мой ответ даже больше. Я коммунист, в партию под Сталинградом вступил, огнем крещен. Павел Петрович мне друг и напарник, он мне по душе. Так ни его, ни себя в обиду не дам. Не такой уродился! Вот и весь наш разговор насчет аварий…
Остаток пути прошли молча. Самотесов шагал посвистывая, но если бы Валентина заглянула в его лицо, она в каждой черточке увидела бы глубокую озабоченность. Попрощались у маленького белого дома под высокими соснами. Самотесов задержал ее руку в своей.
, — Глазки серые, бровки пушистые, а вместо сердечка хрустальная коробочка: что ни положено, все видать, только радужно становится, — проговорил он мягко. — Я бы на месте Павла Петровича всю эту красоту на плечо поднял и… ну, на край света, что ли!