— Я уничтожил.
— Эх, нехорошо вы сделали! Надо было показать.
— Зачем?
— А затем, что я парторг шахты да и ваш напарник. Я к вам со всей душой, а вы в последнее время от меня таитесь. Вот спасибо вам!
— Поймите меня, Никита Федорович. Я молчал не из скрытности; у меня от вас тайн не было и никогда не будет. Но нехватило сил передать вам эту ложь о моем отце! Ни от кого я не слыхал о нем дурного слова. Даже Абасин — его личный недруг — не мог сказать о Петре Расковалове ничего плохого. В биографии моего отца я вижу лишь одну необъяснимую странность: он внезапно бросил мою мать и уехал в Сибирь перед самым приходом в Горнозаводск советской власти, но я не верю, что он бежал от нее. Это был русский человек. Его мой дед горным рыцарем назвал, рыцарем без страха и упрека. И вдруг эта пакость «Знающего»! Письмо обожгло мне руки…
— Да… Вам, как сыну, это тяжело, — согласился Самотесов, который в это время глядел в окно на шахтный копер, но слушал Павла с напряженным вниманием. — А все-таки нужно было мне письмо показать, да и Федосееву показать не мешало бы. Сами знаете, как вам парторганизация доверяет. Сумели бы в письме этом разобраться, не беспокойтесь. — Он закончил: — Об отце вашем только то и знаете, что он… людей будто губил?
— Только это и было в письме… А вы что слыхали? Вы говорили о моем отце с Федосеевым?
— Ничего не слыхал, — коротко ответил Самотесов. Особая нотка, проскользнувшая в его тоне, заставила Павла поднять голову. В это время он держал таблетку; она выскользнула из пальцев и покатилась по полу. Непослушными пальцами он взял новую таблетку и долго не мог ее проглотить, точно железная рука сжала горло.
— Все кальцекс глотаете? — отметил Самотесов. — Вы бы лучше в воду за скобой не лазили. Мне комсомольцы рассказывали. Без вас обошлись бы. Заболеете еще, чего доброго!
— Болеть нельзя, — решительно проговорил Павел. — Имейте в виду, Никита Федорович: на шахте больше не будет аварий!