Но даже в те времена нетронутым остался Клятый, лог. Не глушь, не пустынность остановили человека у его пределов, а ненужность, бесполезность этой зеленой пустыни. В давние времена, может быть еще при жизни Максимушки Кожевникова, человек проник и сюда, но даром потрудился. Памятником бесплодных поисков осталось мрачное прозвище лога и неглубокие копушки по склонам-сбегам. Сохранились здесь трущобы, почти недоступные ветру, завалы гниющего валежника, округлые бугры серого гранита, — и все это было погружено в такую тишину, что малейший звук казался событием.
В это зеленое море пустился мальчик в ватнике не по росту, с мешочком за плечами, с саперной лопаткой на лохматой веревке-опояске и с кайлом на плече. Он знал Клятый лог, насколько можно было знать эту громаду, не раз бегал в Баженовку по заметной тропинке, протоптанной вдоль южного борта лога. В стороне от этой тропинки два года назад Петюша и наткнулся на то, что показалось ему маленьким отвальчиком добытой породы и где он поднял кристалл, украсивший коллекцию Максима Максимилиановича.
Но теперь не этот отвальчик интересовал его: прежде всего нужно было нагнать Романа, которого на каждом шагу подстерегало беспамятство, бред; нужно было вывести его из лога. Петюше живо помнился случай, когда дед потерялся в окрестностях Баженовки и был найден без памяти, полумертвый от голода.
Петюша поднялся на горушку, поставленную природой между долиной Конской Головы и логом. Отсюда лог открылся ему бескрайной ложбиной, повитой легким туманом, который держится над болотистой тайгой даже в ветреные дни.
С горушки Петюша спустился на тропу, бегущую в сторону Баженовки, и зеленые дебри сразу поглотили его. Даже в прохладный день было душно и глухо в лесном лабиринте, распутать который могли бы только топор и огонь. Подбадриваемый скрипом ботинка, мальчик быстро зашагал в сторону Баженовки, вглядываясь в лесную чащу.
В самой низменной части лога Петюша напился из болотинки, густо заросшей стрелолистом, присел на кочку, отрезал ломоть хлеба. Хмуро было кругом, сумерки стояли понизу, глухой, медлительно-важный шум раздавался в хвое, было скучно, но не страшно. Закончив завтрак, Петюша слизнул с ладони последние крошки и остался с открытым ртом.
Кусты на пригорке раздвинулись, и по тропинке, осторожно выбирая дорогу и подпираясь палочкой, к болотнике спустился старичок с седой бороденкой, в обвисшем на плечах пиджачке, в черной кепке и невысоких мягких сапожках. Увидев мальчика, он поздоровался тихим, немного одышливым голосом: «Ну, здравствуй, сынок!» и присел на соседней обсохшей кочке, предварительно постучав по ней палкой, на тот случай, если под кочкой притаилась гадюка.
— В путь собрался, голубок? — спросил он, рассматривая Петюшу внимательно и ласково. — Издалека ли?
— Из Конской Головы, — ответил мальчик, глядя на колечко с зеленым, как видно настоящим камешком на пальце правой руки старика.
— Из Конской Головы? Так-так… Только что прошел я ее… Друзей-товарищей нагоняю, — сказал старик. — Должны были на Баженовку пройти. Не видел?