— Знаю. А я о чем говорю? С вечера я крепко-накрепко запер ворота. И если не ты, то какой же тут чорт шатался?.. Нет, нет, это ты расхаживал здесь и твердил наизусть «Стих гласит, философ изрек».
— Ты, старый У, все понимаешь, — вдруг весело прервал его Лю. — Скажи-ка, что такое бомба? Товарищ Ху Ли-гун сказал мне вчера, что статьи для классной доски должны быть, как бомба.
— Бомба? — старик вытащил из-за пазухи свою трубочку. — Эх, вы, ученые люди! Словечка в простоте не скажете! Будто не хотите, чтобы вас понимали. Гм, гм! Так, значит, статьи на доске должны быть, как бомба? Дай-ка подумать. Бомба… Бомба… разрывается и убивает… Нет, что-то не то. Разве статьи должны убивать? Гм… Статьи должны быть, как бомба! Разорваться и зажечь, зажигать сердца. Вот что это значит! Пылать, точно факел! Как ты думаешь, подходит?
— Да, пожалуй… Но все-таки… Как может статья пылать, точно факел?
— В народе говорят, что статьи эти, словно небесная грамота девятой богини — ничего не понять. Какая там бомба! А ведь речь в них идет о нас, о простом народе.
— Там всего одна-две статьи, и в них разъясняется, что такое земельная реформа. Видишь ли, в деревне писать некому. Пишу я один, а Ли Чан и Ху Ли-гун только просматривают. Я стараюсь, да боюсь, что Ху Ли-гуну мои статьи не нравятся.
— Ты пишешь, будто огонь через скалку раздуваешь, а дырки-то в скалке нет! И если твои статьи должны быть, как бомба, как факел, — нет, не получается это у тебя! Постоишь, почитаешь и отойдешь от доски, будто на тебя ковш холодной воды выплеснули. А я вот как понимаю, послушай, верно ли? Статью так писать надо, как песню слагают: чтоб за душу хватало! Вот, к примеру, бью я в гонг перед собранием. Если просто бить да кричать: «На собрание! На собрание!» — ничего не получится. А я песню слагаю. Ударю в гонг и пою. Всем это нравится, люди прислушиваются и идут на собрание.
— А ведь в самом деле! У тебя каждый раз новый припев! За тобой по улицам толпа ходит, смеется, подхватывает песню… И то правда, написать просто, так как говорят в деревне, легче, чем сочинить статью. Но боюсь, что не одобрят руководители.
Старик рассердился:
— Раз Ли Чан приказал тебе писать, значит, ты на это дело годишься! Но если я подаю тебе хорошую мысль, ты не должен от нее отказываться! А не понравится Ли Чану, пускай пишет сам. Человек ты хороший, сразу видно, только с кислотцой, как недозревшая июньская груша. Если хочешь, я сочиню, а ты записывай. Деревенские дела мне известны. Я расскажу, как Чжан Третий мучает Ли Четвертого, как голодает Ван Пятый. А прослышат люди, что пишут про них самих, всем будет охота читать. Надо только так писать, чтобы дошло до самой души. Чтобы люди почувствовали боль и обиды, что сами пережили. Чтобы ненависть охватила к врагу. Разве не так? Да еще должны мы рассчитаться за все муки, что вытерпели при японских дьяволах, чтобы всем предателям, всем ищейкам досталось. Ну ладно, я начинаю, а ты записывай. Посмотрим, что получится.