— Ван Синь-тянь!
Но тот, как бы не замечая его, прошел мимо, швырнул документы на стол и громко заявил:
— Мы не нуждаемся в твоих пожертвованиях. Мы требуем обратно свое собственное! — и посмотрел на Го Фугуя, как бы говоря: теперь все в наших руках!
Го Фу-гуй выпрямился.
— Слушай, ты, Цзян, — начал он сурово. — Не будем вспоминать далекое прошлое. Начнем с того времени, как пришли японцы. Когда в нашем районе появились партизаны, арендная плата была снижена, а мы продолжали платить тебе, сколько твоей душе было угодно. И за каждый дань переплачивали вдвое. А еще повинности, да в хозяйстве у тебя работали. За десять лет процент на процент, как ты говоришь, сколько ты нам задолжал? А заработная плата? Ты вечно командовал: сделай то, сделай другое. Прикинь и за это!
— Что же, Цзян, мы на тебя даром работали эти годы? — поддержали оратора из задних рядов.
Тем временем во двор помещика сбежались другие крестьяне: в деревне стало известно, что Цзяну предъявляют счет. Они заглядывали в окна и, видя, что Цзян упирается, кричали, чтобы подбодрить арендаторов:
— Ах, сукин сын, когда ты был старостой, ты обирал нас, как хотел; использовал наши руки, как хотел; посылал нас на каторжные работы в Таншань и Техуншань. Сколько там погибло наших? За них ты заплатишь своей жизнью!
Поддержка односельчан придала арендаторам смелости, и даже старики, словно вторя монаху, читающему сутру[43], присоединились к общему хору.
Один из них набросился на Цзяна: