— Для такого дела слишком ученые не годятся, — рассуждали крестьяне. — Вчера из уезда пришел агитатор Чжан — вот это другой разговор. Не беда, что он такой молодой: он вырос с винтовкой, немало прожил в нашем районе, прошел через все испытания.
Народ, точно на ярмарке, прогуливался по улице, толпился перед классной доской. Стоявшие в передних рядах читали новости вслух. Все смеялись от души. Люди останавливались перед окном кооператива, просовывали голову внутрь и старались услышать или прочесть на лицах активистов, о чем идет речь.
Мать Гу Чан-шэна и думать не стала о завтраке. Пригладив на макушке жидкие волосы, она, как всегда, заняла свой пост на улице. Дочь ее то и дело выбегала за ней, звала домой, но она не трогалась с места и спрашивала каждого прохожего:
— Слыхал, что у нас случилось? Знаешь, кого арестовали?
Болтливая старуха давно всем надоела, и обычно ей отвечали кое-как, лишь бы отделаться от нее. Но сегодня, на радостях, люди забыли о ее вздорном нраве и останавливались послушать, и тогда она не теряла времени даром:
— Эх, вот мы и дождались ясного солнышка! Будь коммунисты и во сто раз мудрее, не сбрось они этого злодея, не светить бы солнцу. Однажды зимой в свободное время отец моего сына продавал лепешки с орехами, а Цянь Вэнь-гуй набросился на нас: мы, мол, наживаемся, а его не уважаем, и под Новый год отобрал у мужа корзину с лепешками. Что тут было делать? Снесли мы ему десять цзиней орехов, цзинь белого сахару. А он, негодяй, швырнул все подарки наземь, обвинил всех в нарушении закона да еще хотел отослать моего мужа в волость на расправу. Снова кланялись мы да откупались деньгами. Еле-еле спаслись. А потом он задумал нашего сына, Гу Чан-шэна, послать на каторгу, на рудник Техун. Кому не известно, что это за гора? Оттуда не возвращаются. Пришлось продать свинью. Эх! Вот бы нам теперь за свинью рассчитаться! Ведь тянула она цзиней на семьдесят-восемьдесят.
Го Фу-гуй, Ван Синь-тянь, Цин-хуай — сын Хоу Чжун-цюаня — и другие молодые парни потолкались в кооперативе, а потом, следом за Чжан Юй-минем и Ли Чаном, отправились в дом старого Ханя. Им тоже не терпелось узнать подробности ареста.
Ополченцы (и откуда их столько набралось?) непрерывным потоком бежали куда-то, как видно, по крайне важному делу. Но когда их расспрашивали, они с озабоченным видом отмалчивались.
Хотя было еще рано и солнце осветило лишь верхний край стены, помещик Хоу в накинутом на плечи халате, как всегда, вышел из дому и тихонько уселся на свое обычное место, чтобы погреться на солнце. Никто на него не обращал внимания, а он напряженно прислушивался к разговорам, силясь все запомнить, чтобы потом на досуге обдумать все слышанное. Сегодня, словно нарочно, то и дело пробегая мимо старика, Цин-хуай с крайне довольным видом орал во весь голос:
— Всех их надо убрать, всех до единого!