Петр шел вперед, напрягая все свои силы, затем он пополз, когда ноги отказались служить ему. Он осторожно перекладывал в сторону ветки, чтобы не трещали, осторожно по очереди вытаскивая из тины руки, переносил их вперед и так же осторожно опускал пальцы в холодную жижу. Гимнастерка и брюки покрылись жидкой грязью, и, приподнимаясь, чтобы продвинуться еще на полметра, он следил — не зашумела бы стекающая с одежды вода.
В горле пересохло, а дрожь не прекращалась ни на миг. «Почему качаются деревья? Вон за той большой седой елью, до которой осталось шагов пятнадцать, почва станет тверже…»
Неприятный звон неотступно раздавался в ушах. Одного хотел Петр: не поддаться слабости. Силы оставляли его, и все-таки он полз и полз. Он не мог не ползти: сознание долга было сильнее болезни.
Приподнимая винтовку, — казалось, в ней пуда два, — Петр крепче сжал ее. «Что это впереди? Чьи это сапоги?..»
Васильев не успел вскочить первым. Первым поднялся Вернер Курц, и Петр увидел его залепленное грязью лицо с обезумевшими от страха глазами.
Боль, невыразимая слабость во всем теле, головокружение — все словно исчезло. В руках появилась прежняя твердость. «Вот они, враги!..»
Целиться некогда. Петр нажал спусковой крючок: выстрел услышат свои. В ответ раздался оглушающий хлопок пистолета. Петр успел ткнуть куда-то штыком и упал.
— Некогда! — крикнул Сангушко, зажимая проколотое плечо. Но Курц и сам понимал, что добивать раненого нет времени. Не скрываясь, они побежали сквозь кусты в сторону границы.
Крепыша нашли минут через пятнадцать после того, как услыхали выстрелы. Он сидел, прислонившись к стволу ели, и прерывисто дышал.
— Что с тобой? — спросил подбежавший первым Прохоров.