— Он что, белены объелся, что ли? — возмутился Шубин.
— Зачем объелся? — спокойно пояснил Катыкульт. — Я — чукча, он белый человек. Америка! Я видел много американцев, давно видел. Советской власти еще не было…
Вскоре Орлов и Катыкульт уехали в стойбище. И только тогда Джон, как ни в чем не бывало, вернулся в столовую и, поев, предложил Шубину сыграть в домино.
— Не хочется мне, — хмуро сказал Шубин.
А вечером он поспорил с Филипповым:
— Запрягай ему собак. Пусть на собаках в Уэллен едет и ждет там парохода: мне глядеть на него после этого тошно.
— А ты потерпи… Он у нас в гостях. Нам нельзя рассуждать, как он рассуждает.
— Понимаю, — сказал Шубин, махнув рукой. — Все понимаю, а сердце у меня к нему не лежит.
Так думал и говорил не один Шубин. Отношение пограничников к американцу, вначале доброжелательное (человек потерпел аварию!), после случая с Катыкультом сменилось сдержанной неприязнью. Джон почувствовал это и пришел к Филиппову объясниться.
— Тяжелый случай получается, — сказал начальник заставы Шубину. — Он привык там, у себя в Америке, господином быть, негров и индейцев за людей не считать. Только у нас такое дело не выйдет. В общем ты объясни ему, что у нас все люди равные, господ и хозяев нет. Раз к нам попал, пусть с нашей советской жизнью считается.