Заставу — низкий, вытянутый в длину бревенчатый дом — окружало несколько приземистых хибарок.
— Это конюшня, это баня, а то склад, — пояснил Дед.
— Была когда-то конюшня, — мрачно изрёк командир, осматривая полуразвалившееся строение.
— Руки приложить придётся, — подтвердил Фёдор Иванович, — зато дом крепкий. Мы в двадцать первом году тут месяца два стояли.
«Крепкий дом» оказался не в лучшем состоянии, чем конюшня: стёкла в окнах выбиты, двери сорваны с петель, печка сломана. Однако выбирать было не из чего, и, заткнув окна мешками и еловыми ветками, пограничники легли спать.
— Золото, одним словом, — пошутил красноармеец Панюшкин, располагаясь с товарищами на запорошённом снегом полу.
Кузнецов напомнил, чтобы никто не вздумал петь или зажигать спичек (поблизости могли быть бандиты), и назначил четверых бойцов, из тех, что потеплее одеты, часовыми.
— Пойдём, Фёдор Иванович, побеседуем, — сказал он Деду, сделав все нужные распоряжения.
Они вышли на свежий воздух. С трёх сторон к заставе подступала тайга. Щетинистые тёмносизые сопки высились вокруг. Золотая падь шла перпендикулярно границе, ветры настойчиво дули вдоль неё, будто в гигантской трубе, отчего снега тут было совсем мало.
— Мороз завтра ударит, — сказал Дед, посмотрев на помутневшую луну, окружённую светлыми кольцами.