— А как насчёт живности? — поёживаясь от холода, тихо спросил Кузнецов. — Людям кушать надо будет, а на губернию расчёт пока плохой.
— Кабанов пропасть, самая лучшая пища. Только учти, что на старого секача-самца идти опасно: промахнёшься — задерёт; охоться на самок и на молодых. Зимой ищи их в кедровнике, летом в падях, а осенью под дубами — охочи они до желудей.
Командир промолчал, вглядываясь в скрадываемые сумраком мохнатые горбатые сопки. Фёдор Иванович глянул сбоку на молодое лицо чекиста: русая прядь волос выбилась из-под козырька на самые брови, светлосерые глаза сосредоточенно серьёзны, над юношески пухлой верхней губой едва-едва пробиваются усики.
— Давненько воюешь?
— С восемнадцатого.
— А с пулей где поцеловался? — Федор Иванович ещё в первую встречу заметил на шее Кузнецова яркорозовую полосу.
— Под Одессой. Я служил у Котовского.
— Геройский, сказывают, человек! — восхищённо произнёс Дед.
— Редкостный! — Глаза Кузнецова потеплели при напоминании о любимом комбриге. — Мы вместе с ним на Днестр вышли, на границу.
— Каким же путём тебя к нам закинуло? — полюбопытствовал Дед. — Командировали?