ШЕСТИ крепостей разрушил врата, ШЕСТЫ сломал сорока пик...
Чтобы читатель не только видел, но и слышал анафорическую рифму, я решил как можно чаще рифмовать начальные слова строк:
БЛАГОУХАННАЯ, сильных людей страна, ОБЕТОВАННАЯ богатырей страна.
В «Джангариаде» часто встречаются редифы, то есть повторы одного слова или группы слов после рифмы, например:
БУДда свидетель: верные воины МЫ. БУДем наконец удостоены МЫ...
Стремился я передать и свойственную стиху «Джангариады» аллитерацию (повторение одинаковых звуков):
РЕШИл он: ШИРе на целый аРШИн...
Естественно теперь задать вопрос: если переводчик воспроизведет абсолютно точно смысл каждой строки подлинника, воссоздаст его форму, проявит изобретательность при переводе трудно переводимых выражений,- можно ли в таком случае утверждать, что перевод будет удачным? Нет, всего этого еще недостаточно. Перевод можно считать удачным только тогда, когда он воспроизведет и то обаяние, которое оригинал оказывает на читателей, а это означает, что перевод должен стать явлением не только, скажем, калмыцкой, но и русской поэзии.
Пусть читатели судят, насколько мне удалось приблизиться к разрешению этой задачи, но следует отметить, что все благоприятствовало моей работе. Прежде всего, я слушал древнюю калмыцкую поэму из уст ее авторов, ибо как же иначе назвать джангарчи, этих народных певцов, исполняющих одни и те же главы, но каждый раз только в своих, отмеченных личным дарованием, вариантах. Я наблюдал, какой мимикой сопровождалось исполнение эпоса, как отдельные места, эпизоды, сравнения воспринимались слушателями. Было необычно и то, что моя работа, работа переводчика, заинтересовала целый народ, я получал письма от рыбаков и табунщиков, от представителей калмыцкой интеллигенции, - письма критикующие, ободряющие, советующие...
Отдельные главы, эпизоды, монологи, тирады переводил я несколько раз заново. Появление нового, прежде неизвестного джангарчи, более яркого варианта какой-нибудь из глав «Джангариады» вызывало соответствующее изменение в переводе.