Поистине, воины, безумие овладело вашими душами, куда более сильное и жестокое, чем болезнь, овладевшая моим телом. Страшно и мерзко подумать, чему вы поверили, на что уповали, – да будет все это унесено забвением или, по крайней мере, покрыто безмолвием. Карою да будет вам ваше раскаяние. Но что до Альбия, Атрия и прочих зачинщиков, то они лишь собственною кровью могут смыть свою вину. И если вы наконец опомнились и разум вернулся к вам, казнь преступников будет для вас зрелищем не тягостным, но отрадным, ибо никому не причинили они столько зла, сколько вам!
Едва он закончил, воины, кольцом окружившие сходку, загремели мечами о щиты, и раздался голос глашатая, выкрикивающий имена осужденных. Нагими их выволокли на средину площади, и тут же явились орудия казни. Осужденных привязали к столбам, высекли розгами и обезглавили, а все, кто на это смотрел, оцепенели от ужаса, и не было слышно не только что ропота, но даже вздоха сострадания. Когда трупы казненных убрали, трибуны привели солдат – одного за другим – к новой присяге на верность Публию Корнелию Сципиону; вслед за тем каждому было выплачено его жалованье. Вот как завершился этот мятеж.
Узнав о расправе с зачинщиками мятежа, Мандоний и Индидилис снова взялись за оружие, здраво рассудив, что с ними римляне расправятся еще более строго. Они собрали под своими знаменами двадцать тысяч пехоты и две с половиною тысячи конницы. Сципион выступил из Нового Карфагена и уже на десятый день был у реки Ибера, а еще через четыре – в виду неприятеля. Вероломные союзники понесли сокрушительное поражение, и, взыскав с них денежную дань, Сципион двинулся на юго-запад, к Гадесу, чтобы встретиться с Масиниссой.
Свидание с Масиниссой.
Нумидийский царевич уже давно склонился к союзу с Римом, но решающего слова сказать не желал, пока не услышит предложений дружбы из уст римского командующего. Получив известие, что Сципион уже близко, Масинисса объявил начальнику пунийцев в Гадесе Магону, что его всадникам, ослабевшим в безделии, необходимо размяться, а коням, запертым в крепости и вконец отощавшим, хоть немного откормиться. Переправившись с прибрежного островка, где была возведена крепость Гадеса, на материк, он быстро условился с римлянами о месте и сроке будущего свидания.
Нумидиец заранее представлял себе величественную внешность Сципиона и заранее ею восхищался, но то, что открылось его глазам, превзошло и превысило все ожидания. Не столько высотою роста и статностью отличался Сципион, сколько внутренней величавостью, проглядывавшей в каждом движении, взгляде и слове. Вдобавок его очень красили длинные волосы и строгий воинский убор; он находился тогда в расцвете лет и сил, а выздоровление после недуга как бы придало его сияющей молодости новый блеск и совершенство.
Прежде всего Масинисса поблагодарил Сципиона за освобождение племянника.
– С того самого дня, – продолжал он, – я ищу случая увидеться с тобою, и наконец-то бессмертные боги даровали мне счастливый этот случай. Я готов служить тебе и римскому народу так преданно, как не служил еще ни один иноземец. Но в Испании возможностей для этого несравненно меньше, чем в Африке, где я родился и вырос, где ждет меня, как я надеюсь, царская власть и отцовский престол. Пусть только римляне назначат тебе провинцией Африку – будь уверен: Карфаген долго не устоит.
Был доволен и Сципион: он сразу угадал в Масиниссе высокую и храбрую душу, а кроме того, нумидийцы составляли главное ядро вражеской конницы. Обменявшись клятвами верности, тайные союзники расстались, и Масинисса возвратился в Гадес, опустошив, с согласия римлян, близлежащие поля, чтобы оправдаться перед Магоном.