– Я знаю, господа сенаторы, – начал он, – что многим среди вас вопрос о провинции Африке и о том, кому она достанется, представляется решенным. Но ведь, сколько мне известно, ни сенат, ни народ еще не постановили, чтобы Африке в нынешнем году быть театром войны, а если я заблуждаюсь и все уже решено, тогда наш консул просто издевается над нами.
Да, я против похода в Африку и заявляю это открыто, несмотря на укоры, которые непременно услышу. Во-первых, мне припомнят всегдашнюю мою медлительность – и, уж конечно, люди молодые не упустят случая обозвать меня трусом и ленивцем, – а во-вторых, меня упрекнут в зависти к растущей изо дня в день славе нашего замечательного консула.
Но возьмите в рассуждение если не натуру мою и не бесчисленные почести, которыми я обременен и пресыщен, то хотя бы мои годы. Мне ли, старику, после пяти консульств соперничать с юношей моложе моего сына? Мне ли, утомленному не только битвами и победами, но и самою жизнью, оспаривать у него провинцию Африку?
Я всегда ставил благо государства выше собственной славы и, не колеблясь, поставлю выше твоей, Публий Корнелий. ВЬрочем, сегодня нужды в этом нет: изгнать из Италии Ганнибала, который держит нас в страхе вот уже четырнадцатый год, – это ли не великий подвиг?
Ты утверждаешь, что, переправившись в Африку, уведешь за собою и Ганнибала, – к чему такие хитрые уловки, чтобы встретиться с врагом, почему бы не напасть на него сразу? Ты стремишься к высочайшей цели – ты хочешь положить конец Второй Пунической войне. Прекрасно! Но сперва надо защитить свое, а потом захватывать чужое, сперва водворить мир в Италии, а потом сеять войну в Африке! А подумал ли ты о том, какими опасностями грозит Риму твой непомерно дерзкий замысел? Боги да сохранят и избавят нас от такой беды, но что будет, если Ганнибал разобьет Публия Красса, – как дозовемся мы тогда из-за моря Публия Сципиона? Я не склонен преуменьшать твои достижения и успехи, но Испания – ничто по сравнению с Африкой, где нет ни единой гавани, открытой для нашего флота, ни единого дружественного нам народа, города или царя. Уж не готов ли ты поверить нумидийцам? Разумеется, и Сифак и Масинисса хотели бы занять место карфагенян и владычествовать над Африкою, но любой чужеземной власти они предпочтут карфагенскую и против римлян поднимутся все сообща, забыв о прежних раздорах.
Да и пунийцы будут защищать свою землю, храмы своих богов, могилы отцов и дедов, свои алтари и очаги, жен своих и детей далеко не так вяло и робко, как защищали Испанию, и Ганнибал в Африке – ежели ты на самом деле выманишь его из Италии – будет куда сильнее и страшнее, чем теперь в Бруттии.
Публий Корнелий Сципион поставлен консулом не для того, чтобы тешить свое честолюбие, а чтобы служить общему делу, войско римское набрано для того, чтобы охранять город Рим и Италию, – вот мое мнение.
Сципион тут же поднялся и ответил Фабию – не дерзко и не резко, но с чрезвычайною твердостью, решимостью и откровенностью.
Он говорил, что мечтает не только сравняться славой с Квинтом Фабием Максимом, но и превзойти его, и мечты своей скрывать не намерен, ибо всякий, кто велик душою, жаждет подняться выше всех знаменитых людей, когда бы и где бы они ни жили. Если же старшие станут сдерживать младших в благородном этом порыве, ущерб понесет государство и род человеческий в целом. Борьба в Африке сопряжена не только с опасностями, но и со многими преимуществами. Пунийцы – коварные союзники, жестокие и тягостные властители. Кто же из соседей согласится хранить им верность, когда владычество их заколеблется? А собственной силы у Карфагена нет: войско его сплошь составлено из африканских и нумидийских наемников. Довольно Африке наслаждаться миром и покоем, пусть теперь она кричит от отчаяния, ужаса и боли, а измученная Италия пусть отдохнет. Пусть римский лагерь встанет у ворот Карфагена, пусть все бедствия войны, которые мы терпим уже второй десяток лет, обратятся против карфагенской земли.
Сенаторы слушали Сципиона в неодобрительном безмолвии. Когда он закончил, Квинт Фульвий – в прошлом четырежды консул – спросил: