Стены были сложены из покрытых корой бревен, а щели законопачены полярным мхом. В настежь распахнутые двери танцевального зала доносились веселые звуки рояля и скрипки. Только что была разыграна китайская лотерея, и счастливец, которому отвесили выигрыш на весах, пропивал его с десятком приятелей, За столами фаро и рулетки игра шла спокойно. Также тихо было у столов для покера, окруженных толпой зрителей. Рядом сосредоточенно играли в валеты. Шумно было только за столом для игры в кости, так как один из игроков бросал свои кубики на зеленый амфитеатр стола со всего размаху, невидимому, надеясь приблизить этим долгожданную удачу.
— О, Джо Коттон! — вопил он. — Выпадай, четверка! Сюда, Джо! Маленький Джо! О, Джо!
Култус Джордж, рослый, здоровенный индеец из Сэркл-Сити, стоял поодаль, угрюмо прислонившись к бревенчатой стене. Это был цивилизованный индеец, если вести такой же образ жизни, как белые, значило быть цивилизованным. Он чувствовал себя кровно обиженным, впрочем это была давнишняя обида. Уже много лет он работал как белый человек, жил вместе с белыми людьми и во многом даже превосходил их. Он носил такие же брюки, как они, такие же фуфайки и рубашки. У него были такие же хорошие часы, такой же пробор в коротких волосах, он ел пищу белых — сало, бобы и хлеб. Только в одном утешении, в одной награде было ему отказано — в виски. Култус Джордж хорошо зарабатывал. Он делал заявки, он покупал и продавал заявки. А сейчас он работал погонщиком собак и брал по два шиллинга с фунта за зимний пробег от Шестидесятой мили до Муклука, а за сало даже по три шиллинга, как полагалось, его кошель был набит золотым песком. Много стаканчиков мог оплатить он. Но ни один бармен не соглашался налить ему хоть стаканчик. Виски, огневое виски, драгоценнейшее благо цивилизации, было не про него. Только из-под полы, украдкой, за бешеные деньги мог он: достать выпивку. И он сейчас глубоко ненавидел это оскорбительное различие, как ненавидел его много лет. В этот вечер ему особенно хотелось выпить, и он еще сильнее ненавидел тех самых белых, которым прежде так усердно подражал. Они милостиво разрешали ему проигрывать им свое золото; но он ни за какие деньги не мог достать у них спирта. И потому он был трезв, очень рассудителен, и рассудительно мрачен.
В соседней комнате танцы закончились неистовой пляской, которая нисколько не мешала трем пьяным мирно храпеть под роялем.
— Все пары променадом: к стойке, — возгласил распорядитель, когда смолкла музыка. Пары потянулись в главный зал — мужчины в шубах и мокассинах, женщины в мягких теплых платьях, шелковых чулках и бальных туфельках. Вдруг растворилась дверь, и в комнату, шатаясь от усталости, ввалился Хват.
— Что случилось, Хват? — спросил Матсон, владелец «Энни Майн».
С большим усилием Кит сорвал ледяные сосульки с губ.
— За дверью мои собаки — измучены до смерти, — прохрипел он. — Пусть кто-нибудь позаботится о них, а я расскажу вам, что случилось.
Скупыми короткими фразами он рассказал о голодающем племени. Игрок в кости, который все еще ловил ускользающую шестерку, подошел к Киту и заговорил первый.
— Надо что-нибудь предпринять. Каков ваш план?