— Старый Снасс хочет вас видеть, — добавил Мак-Кэн. — Он приказал доставить вас к нему как только вы вернетесь. Я ничего не выдал. В тоже ничего не знаете Запомните это. Малыш удрал на свой собственный риск.
У костра Снасса сидела Лабискви. Она встретила Кита таким любящим, полным нежности взгляд дом, что он испугался.
— Я рада, что вы не пытались бежать, — сказала она. — Вы знаете, я… — она заколебалась, но не опустила глазю Их сияние досказало ему остальное. — Я зажгла свой костер ради вас. Я люблю вас больше всех на свете, больше отца, больше тысячи Либашей и Махкуков. Я люблю — о, что это за странное чувство, — я люблю, как любила Франческа, как любила Изольда, Четвероглаз говорил правду. Индейцы так не любят. Но у меня синие глаза и белая кожа. Мы оба белые — вы и я.
Киту никогда еще не делали предложения, и он не знал, как вести себя. Хуже того, это было даже не предложение. Его согласие считалось предрешенным. Так уверена была Лабискви в успехе, таким ярким светом сияли ее глаза, что он удивился, почему она не обхватила его шею руками и не склонила головку к нему на плечо. Потом он понял, что, несмотря на всю силу ее чувства, ей неведомы милые приемы любви. Между первобытными дикарями они не приняты. Ей негде было им выучиться.
Она воспевала счастливое бремя любви, а он мучил себя, не решаясь огорчить ее правдой. Наконец, ему представился удобный случай.
— Но послушайте, Лабискви, — начал он. — Вы уверены, что Четвероглаз рассказал вам всю историю Паоло и Франчески?
— Она всплеснула руками и засмеялась счастливым смехом.
— О! Разве есть продолжение! Я так и думала. Любовь должна быть бесконечна. Я обо многом Думала после того, как зажгла свой костер. Я…
Но тут, в пелене падающего снега, возле костра появился Снасс, и Кит упустил случай объясниться.
— Добрый вечер, — угрюмо буркнул Снасс. — Ваш товарищ тут наделал дел. Я рад, что вы оказались благоразумнее его.