Чтобы не тратить времени на развязывание узлов, она перерезала ремни своего мешка. Кит сделал то же самое. И, в последний раз взглянув на светящийся смертоносный туман и на ложные солнца, они покрылись спальными мешками и крепко прижались друг к другу. Затем что-то толкнуло их и упало. Они услышали слабый стон и ругательства, прерванные страшным приступом кашля, и поняли, что рядом с ними лежит Мак-Кэн и закрывается полами своей шубы.
Они сами начали задыхаться. Сухой, судорожный беспрерывный кашель мучил их. Они почувствовали лихорадочный жар, который возрастал с каждым мгновением. С часу на час приступы кашля становились все чаще и сильнее, и к вечеру наступил кризис. Затем началось медленное улучшение.
Один только Мак-Кэн продолжал кашлять все сильней и сильней. По его стонам и воплям они поняли, что он бредит. Кит попробовал откинуть свой мешок, но Лабискви остановила его.
— Не надо, — попросила она. — Ты умрешь, если откроешься. Прижмись лицом к моей шубе, Дыши осторожней и не разговаривай.
Они дремали в темноте, беспрестанно будя Друг друга медленно ослабевающим кашлем. По предположению Кита, было уже за полночь, когда Мак-Кэн кашлянул в последний раз.
Кит проснулся от прикосновения ее губ к своим губам. Он лежал в объятиях Лабискви, голова его покоилась у нее на груди. Ее голос был радостен и звучен как всегда.
— Уже день, — сказала она, приподымая край спального мешка. — Посмотри, любимый. Уже день. И мы живы. И больше не кашляем. Надю вставать, а я могла бы лежать здесь с тобой без конца. Последний час был особенно сладок. Я не спала, я любила тебя.
— Я не слышу Мак-Кэна, — сказал Кит. — Почему индейцы не забрали нас?
Он откинул мешок и увидел на небе одинокоея как всегда, солнце. Дул мягкий ведерок, предвещавший начало теплых дней. Все приняло кругом обычный вид. Мак-Кэн лежал на спине. Его немытое, прокопченное лагерным дымом лицо замерзло и стало твердым, как мрамор. Но это не произвело ни малейшего впечатления на Лабискви.
— Смотри! — закричала она. — Зимородок! Это хорошая примета.