— Положи свою руку на мое сердце, любимый, — сказала она. Слабый голос ее казался далеким. — Мое сердце полно любви, ты держишь ее в своей руке. — Много времени прошло, прежде чем она заговорила снова. — Не забывай, что на юг пути нет. Это хорошо известно людям Карибу. Выход на западе, мы уже почти достигли его, и ты будешь спасен.
Кит погрузился в забытье, похожее на смерть, но она снова разбудила его.
— Прижми свои губы к моим, — сказала она. — Я хочу так умереть.
— Мы умрем вместе, любимая, — ответил он.
— Нет.
Слабым движением руки она остановила его. Голос ее был почти не слышен, и все же он уловил каждое олово.
Потом рука ее полезла под капюшон шубки, вынула оттуда какой-то мешочек и вложила его в руки Кита.
— Теперь губы, любимый. Твои губы на моих губах, твоя рука на моем сердце.
И в этом долгом поцелуе ело снова окутал мрак. Очнувшись, он понял, что остался один и что ему суждено умереть. И он устало радовался смерти.
Рука его лежала на мешочке. Улыбаясь своему любопытству, он дернул за шнурок, и из него посыпались кусочки пищи. Он узнал каждый кусочек. Все это Лабискви украла у себя самой: корочки хлеба, припрятанные еще до того, как Мак-Кэн потерял муку, огрызки мяса карибу, наполовину пережеванные, нетронутая задняя заячья нога, задняя нога и часть передней белого хорька, надкусанное крылышко и ножка зимородка — жалкие объедки, трагическое самоотречение, распятие жизни, — крохи, украденные беспредельной любовью у беспощадного голода.