— Это не сон, — ответила она. — Мне рассказывали об этом старики. — Теперь подуют теплые ветры, мы останемся живы и сможем отдохнуть.
XV
Кит застрелил зимородка, и они поделили его. Потом в долине, где уже начали распускаться ивы, он застрелил зайца. Наконец, ему попался тощий белый хорек, и это было все, что им удалось достать.
Лицо Лабискви похудело. Но ее яркие большие глаза стали еще ярче и еще больше, и когда она смотрела на него, в них светилась дикая, неземная красота.
Дни становились все длиннее, и снег стал оседать. Каждый день наст стаивал, и каждую ночь возникал снова. Они шли по утрам и вечерам, а середину дня лежали в рыхлом снегу. Когда глаза Кита уставали от белизны снега, Лабискви завязывала их платком и вела своего возлюбленного за собой на ремне. Изнемогая от голода, в почти беспрерывном бреду, медленно тащились они по пробуждающейся земле. Несмотря на все свое утомление, Кит стал бояться сна — так страшны и мучительны были сновидения в этой бредовой сумеречней стране. Ему постоянно снилась еда. Пища касалась губ, но всякий раз не попадала в рот. Он задавал обеды своим старым сан-францискским приятелям и, терзаемый голодом и жадностью, сам накрывал стол, украшал его багряными виноградными листьями. Гости опаздывали, и, пожимая им руки и смеясь их остротам, он жаждал только одного: скорее сесть за стол. Улучив минуту, он тайком тащил с тарелки горсть спелых маслин и тотчас же оборачивался, чтобы поздороваться с новым гостем. И приятели окружали его, начинались шутки и хохот, а все это время он судорожно сжимал в руке жирные маслины.
Много давал он таких обедов, и все они кончались ничем. Ему снились пиры Гаргантюа, где огромные толпы ели бесчисленные бычьи туши, вытаскивая их из кипящих котлов и острыми ножами разрезая их на части. Он стоял с разинутым ртом перед длинными рядами индюшек, которых продавали лавочники в белых передниках. Все покупали их, кроме Кита, который стоял словно прикованный на кишевшем людьми тротуаре. Маленьким мальчиком сидел он с ложкой перед огромной миской молока, в которую был накрошен хлеб. По горным пастбищам гнался он за коровами, тщетно пытаясь высосать их вымя. В грязных трюмах он дрался с крысами за падаль и отбросы. Не было такой пищи, которой он не бредил бы.
Только один раз ему приснился приятный сон. Потерпев кораблекрушение и умирая от голода, он боролся с огромными тихоокеанскими волнами, стараясь добраться до прилипших к скалам раковин, и таскал их на песок, к сухим водорослям, выброшенным прибоем. Он зажигал водоросли и клал раковины на горячие угли. Из них валил пар, и они раскрывались, обнажая розовое мясо. Сейчас они будут готовы. Теперь никто не отнимет у него еды. Наконец-то он вдоволь поест. И все же в нем зарождалось сомнение, и он подготовлял себя к крушению своей мечты, пока, наконец, розовое мясо не оказалось у него во рту. Он чувствует его губами. Он ест! Чудо совершилось! Он вздрогнул и проснулся… Было темно, он лежал на спине и радостно чавкал. Его челюсти двигались, на зубах хрустело мясо. Он не шевелнулся. И вот тонкие пальцы коснулись его губ и вложили ему в рот еще кусочек. На этот рае он не съел его, он рассердился. Лабискви заплакала и заснула в его объятиях, а он лежал с открытыми главами и дивился самоотверженной любви, на которую способна женщина.
Настало время, когда вышли все их запасы. Зубчатые горы остались позади, перевалы понизились, им открылся желанный путь на запад. Но силы их истощились, пищи не было. И вот однажды они легли с вечера, а на утро не могли встать. Кит, ползая на коленях, собрал хворост и развел костер. Но Лабискви не могла даже сесть. Она падала при каждой попытке подняться. Кит опустился рядом с ней. Он слабо усмехнулся той механической привычке, которая заставила его разжечь никому не нужный костер — варить было нечего, и день стоял теплый. Мягкий ветерок шумел в сосновых ветках, всюду под снегом гремела музыка незримых ручейков.
Лабискви лежала в забытьи. Грудь ее так незаметно вздымалась, что Кит много раз думал, что она уже умерла. Подвечер он услышал беличье цоканье. Волоча тяжелую винтовку, он поплелся по лужам. Он полз на четвереньках, вставал, падал, а перед ним скакала белка, дразнила его своим цоканьем и медленно уходила от него. Он не мог выстрелить сразу, а белка ни минуты не стояла на месте. Много раз падал он в мокрый снег и плакал от слабости. Много, раз пламя его жизни начинало меркнуть. Он тонул во мраке. Наконец, он упал в обморок. Вечерний холод привел его в себя. Его мокрая одежда примерзла к насту. Белка исчезла, и, после отчаянных усилий, он дополз до Лабискви. Его слабость была так велика, что он проспал всю ночь, не видя снов.
Солнце было уже высоко, та же самая белка прыгала по деревьям, когда Кит проснулся от прикосновения руки Лабискви к его щеке.