Карабек фразу за фразой, слово за словом переводил мою речь, так как я не слишком свободно владел киргизским языком.
— Некоторые думают, может быть, что я вас буду заставлять вступать в ТОЗ насильно. Это не так, — говорил я.
— … Заставлять вступать в ТОЗ. О, нет, нет, — повторял Карабек.
— Из такого ТОЗа будет мало пользы…
— Будет совсем, совсем очень мало пользы, — вторил тот, покачиваясь. Я даже боялся, что он сейчас запоет мои слова.
Беседа становилась слишком монотонной да и знал я, что из речей здесь большого толку не будет. Поэтому я понемногу перешел на общий разговор, в котором хотел выяснить интересующие меня вещи. Я стал спрашивать — жителей кишлака об их жизни. Почему они не пасут скота? Почему не сеют?
Не помнят ли старики, когда еще тут обрабатывали землю? Что сеяли? Кто сеет сейчас? Дехкане получат всяческое поощрение. Их опыт очень нужен, и если они дадут часть своего ячменя для наших пробных посевов, они получат хорошее вознаграждение.
(Наступило опять молчание, во время которого на костре шипела шавла — рисовая каша с жиром и молоком. Аксакал, хозяин дома, отец жены Барона, старик с дырявым лицом, шёпотом ворчал на девушку, которая приносила вязанки полыни. Старик щипцами ловко подбрасывал сухие стебли в костер. Присутствующие сидели вокруг костра с совершенно бесстрастными, непроницаемыми лицами.
— Напрасно спрашивал насчет скота и урожая — сказал мне Карабек по-русски. — Все равно никто ничего не скажет.
Полынь перегорела. Подбросили новую охапку, и наступила минутная темнота.