Карабек поднялся с таким видом, что, если бы я не остановил его, он бы вышвырнул старика на улицу…
Я пытался заговорить со стариком, но бесполезно. Он продолжал выть и бормотать всякую околесицу.
— Ну это уже надоело, — сказал Карабек, — до свиданья, Ата, спокойной ночи.
Тот замолчал на минуту, взглянул на Карабека и снова принялся за свое.
— Вот удивительный старик! Как у него не устанет рот?! — крикнул мне Карабек, хлопая себя по бедрам.
Ему стало весело. Он сел перед стариком тоже на корточки и с удивлением уставился ему в рот. Потом в его глазах мелькнула какая-то лукавая мысль. Он начал раскачиваться в такт старику и вдруг тоже запел по-киргизски. Продолжительными периодами, без выхода, по всем правилам киргизского пения: закатив глаза, с клекотанием в горле — они пели друг перед другом, как две птицы.
Старик был озадачен, словно он только сейчас увидел Карабека. Он склонил голову на бок и даже временно умолк с полуоткрытым ртом. Карабек тоже замолчал. Но тотчас же юродивый, набрав в себя новую порцию воздуха, хватил такую высокую ноту, что Азам взвизгнул и шерсть его снова ощетинилась. Однако Карабек не отставал. При каждом вопле почтенного старца он принимался вторить ему в меру своих могучих легких…
При всей комичности картины, я придумывал способ прекратить этот концерт. Дикий угол мира, куда мы забрались, метель за дверью, этот вой, беспокойная беготня собаки, искры, летящие из костра, — все это легко можно было бы принять за бред сумасшедшего…
Но старик не выдержал первый. Он встал и сердито замахнулся своей палкой.
— Ай, ит-ала-каз, собака, пестрый гусь! Проклятый человек-шайтан, а-а-а…