Эту ночь, до самого рассвета, мы просидели в маленькой комнатке чайханы, освещенной коптилкой. Это было самое странное заседание из всех, какие мне приходилось видеть; на нем не было ни одного оратора, однако все присутствующие с напряжением прислушивались к единственному голосу — голосу гор. Он ворчал и стонал где-то в темноте, за окошком, и от этого голоса зависело наше решение о дальнейшем. Местные колхозники, старые скотоводы, опытным ухом ловили звуки обвалов, определяя их место. — Нет, нет, — говорили они. — Это далеко. Голубой берег молчит.
Асан, старшина наших караванщиков, самый молчаливый из всех караванщиков, сидел с непроницаемым лицом, нахмурив огромные брови, закрывавшие глаза. Мы смотрели на вздрагивающий огонь коптилки. Старик Шамши свернулся в углу на полу и дремал. При каждом отдаленном раскате грома он поднимал голову.
— А? Кто что говорит? — бормотал он, обводя всех туманным взором, и опять засыпал или делал вид, что засыпал. Старый хитрец с нашим прибытием в Дувану присмирел, чувствуя, очевидно, ответственность за проделки с подменой семян. Он даже не выходил гулять в кишлак. Джолдывай и остальные караванщики где-то пропадали.
— Закрой рот, закрой рот, старая лиса, — говорил Карабек старику. — Слышишь: от твоего храпа падают камни…
— Все спокойно на Шайтан-горе, — сказали скотоводы.
— Что за Шайтан-гора? — спросил я.
— Проклятая гора. Нехорошая гора. Так они называют гору, с которой сыплются камни на Голубой берег, — усмехнулся председатель. — Правоверным запрещено ступать на нее. Да сейчас спокойно. Днем был, наверное, одиночный обвал. Я говорил вам, вначале падает с большими промежутками. Можно пройти…
В это время вбежал один из погонщиков, по имени Мурат-Али.
— Аксакал, — сказал он, обращаясь к Асану, — домулла кормит и поит караванщиков. Все пьяные. Хотят забрать назад своих лошадей и не давать везти посевное зерно по Голубому берегу. Хотят ждать горной дороги. Если сейчас не уедем, то они к утру заберут своих лошадей…
Карабек перевел мне его речь.