Через десять минут буран навалил возле нас сугроб, засыпав верблюдов по живот. Еще через полчаса из сугроба выглядывали головы животных. Верблюдчики, повернувшись спиной к ветру, прижались к верблюдам. Долгое ожидание на месте грозило гибелью.
— Карабек! Карабек! — закричал я. Вой бурана глушил голос. Я вынул затычку из дула винтовки и выстрелил. Карабек приподнял голову.
— Карабек, проводника нет! — крикнул я.
— Ехать надо, — донесся из бурана глухой голос. — Что «и будет — ехать надо, стоим — мороз заберет.
Карабек замолк, уткнувши голову в спину яка.
«Если даже Карабек умолк, — дела плохи», — подумалось мне.
— А проводник? Будем ждать?
— Он из Кашка-су, — сказал Карабек, — он домой ушел. Не надо было нам его отпускать. Теперь плохо будет.
Я погнал Алая вперед. Караван верблюдов двинулся дальше. Начался страшный путь. Верблюды падали на бок в глубокий снег. Верблюдчики с проклятиями развьючивали их. Верблюд, упавший на бок, сам подняться не мог. Его подымали, заставляли правильно лечь, снова вьючили и снова подымали. К тому времени, когда верблюдчики успевали навьючить, верблюда почти целиком заносило снегом, он превращался в сугроб. Единственным спасением было то, что киргизы умеют быстро связывать веревки без мертвых узлов и быстро развязывать такие узлы.
Мы пробивались вперед без дороги. Алай окончательно выбился из сил и поминутно останавливался. Время от времени я стрелял: может быть, кто-нибудь и услышит. Но надежды на это почти не было: какие еще безумцы могут ехать в эту пору? Все живое на огромном пространстве Алайской доданы в это время притаилось в кибитках, в аулах.