Послушав совета «призрака», я пересел на кутаса. «Пусть расталкивает снег своей грудью», — решил я и поехал вперед.
С быстротой 30–35 метров в секунду с «Крыши мира» — памирских высот — летел снег, колол лицо тысячами иголок. Ветер рассекал кожу льдинками.
Из ран выступали капли крови и сейчас же замерзали. Будто мириады комаров кусали лицо, высасывая последние силы.
Буран пробирался в малейшие щели нашей одежды; сквозь тулуп, полушубок и альпийский костюм он леденящим душем студил тело.
Огромный бык Тамерлан, на котором я ехал верхом, сразу же почувствовал безвольность моей руки. Сопя и выпуская из разорванного носа струи пара, он вдруг остановился. Я прислушался и обернулся назад.
— В-з-з-з… в-з-з-з… — шелестел и звенел снег.
Снежная пелена была до того густа, что я не видел за собой никакого каравана и даже Карабека не видел.
«Только бы не отбиться, не отбиться», — думал каждый из нас. Но бесконечные удары снежных волн доводили до отупения, обессиливали. Вот и теперь надо было подхлестнуть Тамерлана камчой, издать губами свистящий звук, напоминающий хлопанье бича, и ударить ногами по тяжело вздымающимся, как кузнечные меха, бокам кутаса, но губы замерзли, и не было сил даже шевельнуть рукой. Раздался рев верблюдов, и сбоку мелькнула тень Карабека, за ним четыре верблюда на привязи, лошадь с Шамши и самоваром, Саид, поддерживавший привязанного к седлу Джалиля, а совсем сзади тянулся мой жеребец Алай, измученный и понурый. К его ногам жался бедный пес. Увидав меня, он жалобно завизжал.
Небольшой караван остановился.
— Начальник, начальник, назад ехать надо! — закричал один из караванщиков. — Совсем заблудились. Замерзаем.