Но подлинное искусство предвосхитило здесь развитие человеческого знания. Передавая в образах процесс со­вершенствования человека, оно сумело возвыситься над многими ложными представлениями о сущности этого процесса. В силу того, что настоящее искусство показывает жизнь во всей ее сложности, во всей ее широте и глубине, ее движение вперед в борьбе со всеми препятствующими и тормозящими тенденциями,— в его произ­ведениях возникает правдивое и подвижное отражение становления человека.

Итак, высшее совершенство искусства — в умении показать движущие силы истории одновременно как «надземные» (т. е. не могущие быть выведенными из повседнев­ного опыта наших инстинктов) и как имманентные человеку (т. е. вытекающие из его внутреннего существа, из его деятельности во внешнем мире, из его работы над самим собой), как силы, собственно делающие его чело­веком как таковым. В то время как высокое искусство делает таинственное познаваемым, в то время как оно придает скрытым законам жизни неожиданную осязаемость и конкретность, - оно создает атмосферу той неподражае­мой бодрости, которой мы восхищаемся и которую любим в эпосе Гомера.

Искусство — и в первую очередь на его заре Гомер,— воссоздает важнейший жизненный процесс человека — его становление самим собой. Тем самым оно выражает не­поколебимую веру человека в неотвратимость этого процесса поступательного гуманистического развития. Эта вера не противостоит как абстрактное чувство чуждому и бездушному внешнему миру, она выступает как принцип построения многостороннего и законченного мира образов; она освещает темнейшие глубины человеческих страстей. Утверждая веру в прогресс, искусство уничтожает все уродливое, низменное, животное,- но не путем голого, отвлеченного отрицания; посредством внутренней диалектики событий оно показывает, что стремление к самоста­новлению, самоутверждению человека, несмотря на все препятствия, непреодолимо. И так как эта вера большого искусства является его ведущим, формирующим принципом, она в процессе творчества вырастает в высшую реальность, в фактическое осуществление.

Такая вера — в той или иной ее форме — лежит в ос­нове каждого великого произведения. У Гомера она выступает с особенной свежестью и наивностью, с первобытной силой только что созревшего рода, воспринимающего победу света над мраком радостно-само­уверенно, почти как полудетскую игру, как юношескую тренировку в овладении оружием; поэтому формы ее проявления чисты, легко обозримы и, при всем их неисчерпаемом богатстве, — прозрачны, просты. Поэтому воздействие гомеровского эпоса на людей— даже когда он описывает мрачные события — легко, бодро, окрыляюще.

Недосягаемая красота великого эпоса ваших предков делает невозможным простое подражание ему. Никакое исследование формы Гомера не может приблизить людей другой эпохи к этому бодрому и непосредственному со­вершенству. И все-таки в ходе развития человечества у гомеровского эпоса были достойные последователи. Но они основывались на совершенно других как внешних, формальных, так и внутренних моментах; родственность их Гомеру заключается лишь в основных человеческих принципах завершенности формы, в идейном и художественном обращении к действительным принципам станов­ления человеческой личности, гуманизации человечества.

Становление человека ли на одной ступени не являлось закопченным процессом. Человечество проделало много стадий развития; многие животные черты в себе оно пре­одолело и переключило на человеческие. И все-таки ве­ликая борьба высшего и низшего, человека и зверя, всегда велась заново почти и каждом индивидууме, велась в каждом поколении, в каждом обществе. И подлинное искусство увековечивало каждый данной этап этой борьбы. Искусство всегда актуально в высоком смысле этого слова, ибо как в содержании, так и в форме оно исходит из понятий «сегодня», «здесь», «сейчас», — и, отражая, увековечивает грозящую каждый раз опасность и ее преодоление, отражает действие глубинных сил человечества, и тем самым, сгущая и закрепляя их в образах, обеспечивает долгую жизнь. Таким образом великий писатель — не тот, кто владеет совершенством формы во внешнем техническом смысле, — а тот, кто с наибольшей глубиной анализа вскрывает грозящую людям опасность, кто с наибольшим ясновидением находит спасительные силы, кто с наибольшей гармонической уверенностью познает человеческий характер, указывая каждому человеку на доступный для него путь к участию в борьбе и победе.

Поэтому лишь великие люди, если они одновременно и большие художники, могут подобным образом обновлять литературу и одновременно возвращать ее к ее истокам. Только они могут переживать проблемы своего времени таким образом и так глубоко, что создаваемая ими картина приобретает бодрое величие, яркую и пластичную глубину; только такие художники создают — и то очень редко — произведения, в которых снова сияет ясное небо гомеровского мира, окрашенное в цвета их дней — меняющиеся цвета исторической актуальности.

Такой мир создал Лев Толстой, и в силу этого он стал — и не только в художественном отношении — об­разцом и воспитателем для лучших писателей мира, освободителем культурных сил последних трех четвертей столетия. Каждый мыслящий и нравственный современный человек чувствует, что без Толстого он был бы другим — был бы меньше, беднее. Благодарность миллионов за это благодетельно преображающее искусство сделала Ясную Поляну святыней для всего культурного человечества, нашим Стратфордом-на-Авоне, новым Веймаром, - таким же символом величия, таким же алтарем поклонения, каким является место рождения Шекспира и место деятельности Гете.

Эта обновляющая сила поэзии Толстого, пожалуй, нигде на Западе не чувствовалась так сильно, как в Германии, и быть может, нет страны, где лучшие и наиболее передовые люди так сознавали бы это влияние творчества Толстого, как именно там.

Начало мирового влияния Толстого застало немецкую культуру и литературу в периоде глубочайшего падения. После победы над Францией в 1870—1871 году Германия находилась я состояния возбужденного, хвастливого вырождены, которое проявлялось в литературе в форме пышного или сентиментального, но, во всяком случае, бездушного и никчемного эпигонства. Когда в восьми­десятых годах прошлого столетия сознательная часть молодежи начала восставать против этого упадка, — влияние Толстого на немецкую литературу стало решающим.