Итак, личность здесь выступила из жизни нравственной субстанции; она есть действительно значимая самостоятельность сознания"[589].
Здесь интересно, в какой форме и в какой связи Гегель вновь возвращается к соответствующим "формам сознания" первого раздела - стоицизму и скептицизму. Особенно интересно то, что здесь "несчастное сознание" вообще не упомянуто. Гегель высказывает свое мнение весьма отчетливо, и оно не требует каких-либо подробных комментариев. Лишь обратившись к его основным идеям, можно показать, что Гегель энергично подчеркивает содержательное тождество между тем, что означают эти идеологические формы, и тем, что означает господство римского права (т. е.. по Гегелю, состояние общества в Римской империи), и при этом добавляет, что последнее и образует действительность, в то время как идеологические формы - только субъективное мнение об этой действительности. "То, что для стоицизма только в абстракции было "в-себе"[-бытием], теперь есть действительный мир... своим бегством из действительности оно (стоицистское сознание.- Д. Л.) достигло только мысли о самостоятельности; оно есть абсолютно для себя, потому что оно не связывает своей сущности с каким-либо наличным бытием, а, отказываясь от всякого наличного бытия, полагает свою сущность исключительно в единстве чистого мышления. Таким же способом и право лица не связано ни с более богатым или могущественным наличным бытием индивида как такового, ни с каким-либо всеобщим живым духом, а, напротив, связано с чистым "одним" его абстрактной действительности или с ним как самосознанием вообще"[590].
Еще более ясна эта связь при переходе Гегеля к описанию скептицизма в его сопоставлении с необходимым формализмом правового состояния. Здесь он показывает, что и за тем и за другим стоит другая, реальная сила - сила общественного развития, что и то и другое есть лишь форма выражения разлагающегося мирового состояния, в котором пока негативным образом начали действовать составные элементы позднее возникающего буржуазного общества. Они еще не образуют той связующей, обладающей собственными законами и по собственным законам движущейся системы "отчужденных" отношений людей друг к другу в их общественной практике; поэтому они выступают как формы проявления неизвестной, случайной и произвольной общественной силы: "Ибо то, что считается абсолютной сущностью, есть самосознание как чистое пустое "одно" лица. В противоположность этой пустой всеобщности субстанция имеет форму наполнения и содержания, и этому содержанию теперь дана полная свобода и оно неупорядочено, ибо налицо уже не имеется дух, который бы его подчинял и удерживал в единстве. Это пустое "одно" лица (der Person) в своей реальности есть поэтому случайное наличное бытие и лишенное сущности движение и действование, которое никакого постоянства не достигает. Подобно скептицизму, формализм права, следовательно, в силу своего понятия лишен специфического содержания, застает некоторое многообразное устойчивое существование, владение и, подобно скептицизму, отпечатлевает на нем ту же абстрактную всеобщность, в силу которой владение называется собственностью. Но если определенная таким образом действительность в скептицизме называется вообще видимостью и имеет только негативную ценность, то в праве она имеет ценность положительную... В обоих [случаях] имеется одно и то же абстрактное всеобщее; действительное содержание или определенность 'моего' - внешнего ли владения или же внутреннего богатства либо бедности духа и характера - не содержится в этой пустой форме и к ней отношения не имеет. Действительное содержание принадлежит, стало быть, некоторой собственной силе, которая есть нечто иное, чем это формально-всеобщее, представляющее собой случайность и произвол. Сознание права поэтому в своей действительной значимости испытывает скорее потерю своей реальности и свою совершенную несущественность, и обозначать индивида персоною есть выражение презрения"[591].
И Гегель далее отмечает, что приватизация жизни, превращение всех людей в абстрактных, правовых субъектов, в хозяйствующих буржуа идут рука об руку с совершенным падением всякой публичной жизни, со все усиливающимся деспотизмом римского императора. Это описание, знакомое нам из его сочинения о естественном праве, Гегель также заканчивает краткой характеристикой типичных деспотов - "господ мира". Итак, мы имеем здесь дело с "отчуждением" (Entäußerung) в его первой, абстрактной форме. В том и состоит периодизация философии истории у Гегеля, что он понимает Римскую империю как абстрактную провозвестницу современного капитализма, а средние века - как эпизод, незначительный для развития духа. Необходимость этого процесса заключается в том, что, согласно Гегелю, общественная сущность человека не может быть природной и непосредственной. Прекрасное воплощение этой природной индивидуальности в греческой демократии поэтому и несет в себе внутреннюю необходимость крушения. Субъект должен все с большей силой воплощать себя вовне и отчуждать себя, вступая во все более богатые общественные связи, делая себя благодаря своему труду, благодаря своим индивидуальным, своекорыстным "действиям и стремлениям" идентичным субъектом-объектом этих общественных отношений и постепенно в ходе этого развития, в ходе объективного развертывания богатства общественных определений, целостности и закономерности современной экономической системы познавая себя на вершине своего "отчуждения" (Entäußerung) как тождество субъекта-объекта общественной практики.
Всеобщий философский процесс, который образует основу "Феноменологии", овладение субъектом богатства субстанции получает при изображении этого процесса свой наиболее чистый и прозрачный вид. Здесь проявляются также те существенные определения, относительно которых Маркс неоднократно показывает, что они содержатся в мистифицированном Гегелем изображении "отчуждения" (Entäußerung). Ведь из гегелевского изложения исключаются как изображение природы, которая у него трактуется лишь как отчуждение (Entäußerung) духа, как чисто идеалистический процесс переворачивания на голову связей, на что правильно указывал еще Фейербах,- так и религиозно-мистифицированная сторона его теории отчуждения (EntauBerung), а именно его возвращение в субъект, снятие предметности вообще как снятие "отчуждения" (Entäußerung), обнаруживающееся в этом разделе не в деталях, а лишь в конце изложения. Итак, здесь отчуждение (Entäußerung) субъекта выступает как общественная деятельность человеческого рода, благодаря которой в обществе возникает самосозидающая объективность, черпающая свои жизненные силы из общественной деятельности . субъекта, и в ходе этого она становится все более богатой, причудливой, всеобъемлющей, заменяя субъекту прежнюю безжизненную субстанцию. Одним словом, полностью отчуждая себя, субъект познает себя теоретически и практически, как тождественного с субстанцией.
Лишь с точки зрения этой философской концепции становится понятным действительный смысл гегелевской периодизации мировой истории, только с этой позиции можно увидеть ее относительную справедливость и сконцентрировать исторический ход событий для описания истории возникновения современного буржуазного общества. Мы уже говорили, что Гегель мало внимания уделяет средневековью. В немногих замечаниях он касается отношения феодалов к средневековому монарху. Его гораздо больше интересует устранение феодальной системы, причем и здесь для него так же, как и в статье о конституции, в качестве классической формы этого развития выступает французская форма разложения феодализма и возникновения абсолютной монархии.
Вообще философско-историческая ориентация Гегеля на развитие Франции в "Феноменологии" совершенно очевидна. Наряду с Грецией и Римом, реальную философско-историческую сущность которых он отчетливо понял в этот период, развитие Франции способно, по его мнению, представлять для философии все современное развитие в его чистом виде. Итак, от разложения феодализма до французской революции "Феноменология" движется исключительно на французской почве. И для изображения идеологической борьбы также привлекается Франция: борьба Просвещения с религией разыгрывается также на французской почве, во французской форме, так же как социальная и политическая борьба этого периода. Единственный писатель, который во всех этих высказываниях Гегеля не просто упоминается, а цитируется, причем буквально,- это Дидро.
Феноменологическая форма, в которой разыгрывается внутренняя борьба во французском абсолютизме, заключается в противоположности и диалектике государственной власти и богатства. Гегель описывает, как некогда самостоятельные вассалы королевства опускаются до уровня придворных льстецов, как из "благородного сознания" дворянства (снова намек на Монтескье) вырастает лишь угодливость по отношению к монарху. Этот процесс одновременно является процессом перехода "государственной власти" в "богатство", которому она ранее противостояла как чему-то чуждому и враждебному.
В своеобразном способе изложения "Феноменологии" здесь дан анализ постепенного обуржуазивания абсолютной монархии. И снова весьма характерно для Гегеля то, что он и раньше, говоря о переходе от природного состояния к цивилизации, рассматривал труд рабов как путь духа к самосознанию, так и теперь при описании буржуазного "богатства", он не в абсолютной "государственной власти", не в феодальном "благородном сознании" усматривает путь субъекта к для-себя-бытию, к действительному превращению субстанции в субъект, в подлинного носителя исторически прогрессивного отчуждения. "Богатство уже и самом себе заключает момент для-себя-бытия"[592].
Решающим идеологическим содержанием этого превращения является борьба Просвещения с религией. Чтобы полнее осмыслить историческую концепцию Гегеля, необходимо предварительно сказать, что Просвещение у него возникает в рамках обуржуазившейся абсолютной монархии, что изображение борьбы, которую Просвещение идеологически вело против религии, у Гегеля связывается экономически с развивающимся капиталистическим обществом и его идеологией, а политически - с французской революцией.