Ленин продолжил борьбу Маркса против "левого" и правого оппортунизма. В "Что делать?" ленинское развитие этой стороны марксизма достигло уже очень высокого выражения. Сопоставление трибуна с бюрократом в этой работе основано "а том, что и правое и "левое" уклонение от марксизма политически есть в равной мере оппортунизм, что в обоих уклонах оказывается влияние буржуазного окружения на рабочий класс. Устанавливая такое единство (в конечном счете), Ленин никогда не забывает напомнить о различии внутри него. Правый и "левый" оппортунизм могут различаться между собой не только психологическими формами (включая сюда манеру аргументировать свои нападки на марксизм); специфические слои буржуазного общества, образующие в определенных условиях особый социальный базис различных видов оппортунизма, тоже не всегда "бывают одни и те же. Ленин тщательно отмечает все эти специфические черты. Но выявление различий не снимает конечного единства, а только подчеркивает основные общественно-исторические особенности той конкретной ситуации, в которой проявляется решающая, конечная общность политических групп, столь несхожих на первый взгляд.
Так, например, Ленин характеризует "экономизм" как преклонение перед стихийностью "чисто-рабочего" движения; в народническом же терроризме проявляется, по Ленину, преклонение перед стихийностью "возмущения интеллигентов, не умеющих или не имеющих возможности связать революционную работу в одно целое с рабочим движением"[6]. Из этого различия возникает и раз-дачная, даже противоположная психология; однако это нисколько не противоречит тому, что в основе обоих контрастирующих типов лежит принцип стихийности, ни тому, что основные социальные причины и результаты этой стихийности одинаковы.
Исследуя бюрократизм, как явление, присущее в эпоху капитализма всем областям культуры, тоже нельзя впадать в упрощенность. Противоречие между анархией и механичностью, характерное для жизни в капиталистическом обществе, выражается в очень, запутанных и многообразных формах. Мы не будем останавливаться на основном противоречия — между общественным производством и частным присвоением, оно всем известно. Оно определяет специфический характер капиталистического разделения труда противоположность между разделением труда в отдельном предприятии и во всем обществе. Одни и те же экономические силы создают анархию в общественном хозяйстве и строжайшее соподчинение внутри одного предприятия: Маркс говорил даже об обратной зависимости общественного и технического разделения труда.
Это противоречие чрезвычайно усложняет непосредственное воздействие капиталистического способа производства на сознание людей. Вследствие него, в стихийности, то есть в исключительно прямом отношении к непосредственному объекту, неизбежно должно содержаться, с одной стороны, влияние анархических тенденций системы (оставшейся в целом непонятой), а с другой стороны, влияние строгой, авторитарно замкнутой, автоматичной имманентности отдельных предприятий (объективная связь которой со всей капиталистической системой также остается непознанной). Сочетание этих двух составных частей бывает неодинаковым; но почти всегда они выступают совместно.
Если рассматривать тип капиталистического бюрократа в узком смысле слова, в нем обнаружатся, прежде всего, черты механичности, автоматизма. Это относится не только к низшим служащим (почтовым чиновникам, кассирам я т. д.), но, в очень большой мере, также и к их высокопоставленным начальникам. Макс Вебер сказал однажды, что капитализм относится к суду, как к автомату, в одно отверстие которого вкладывается "юридический случай", с тем чтобы из другого отверстия вышло "решение"; ясно, при этом, что "решение" заранее и рационально (предусмотрело. На первый взгляд, такая регулярность прямо противоположна стихийности.
Но надо быть весьма близоруким, чтобы не распознать в этом явлении полного подчинения стихии. Тот же Макс Вебер, характеризуя бюрократизм, описывает, в чем состоит гордость и честь бюрократа: если ему поручено дело, содержание которого противоречит его собственным взглядам, он все-таки старается изо всех сил наполнить, что требуется, в точности и с соблюдением всех канцелярских тонкостей, судейских уловок и обрядов. Делю, связь которого с совокупностью общественных отношений с самого начала была для него неясна, во время работы приобретает в ело глазах вполне самодовлеющее и изолированное бытие. Реализация становится формально-артистическим заданием.
Объективно эта "имманентность" определена сущностью всего общества в целом, его экономикой и классовой борьбой; однако воздействие этих сил на поведение отдельных участников аппарата капиталистической эксплоатация происходит в ферме стихийной. Истинное общественное содержание жизни почти полностью исчезает из сознания тех людей, чья повседневная деятельность состоит в том, чтобы служить орудием капитализма. Именно эта стихийная "имманентность", — то есть исключительно непосредственное отношение человекa к предмету его труда и, вместе с тем, изоляция, замкнутость в себе каждого отдельного делового акта, — лучше всего обеспечивает функционирование капиталистического общественного и государственного аппарата и формирует тип бюрократа, идеального с капиталистической точки зрения.
Мы очертили общий вид, который, естественно, предполагает существование множества различнейших "подвидов": от совершен- но бессознательного "колесика" большой машины, то есть от человека, отдающегося всей душой (вернее, со всем бездушием) сталийному ходу вещей, до "артистов" и "моралистов" бюрократизма. "Артистизм" в этом смысле есть не что иное, как формальный порядок. Вспомним хотя бы остроумного дипломата Билибина, о котором Л. Толстой пишет:
"Он работал одинаково, хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос "зачем?", а вопрос "как?" В чем состояла дипломатическое дело, ему было, все ровно; не составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение, в этом он находил большое удовольствие".
Наряду с таким "артистизмом" (приближающимся к теории и практике "искусства для искусства") есть еще и "моральный пафос" бюрократизма. Ограничимся одним характерным примером. Кант, (приводя уже сам по себе бюрократический девиз: "fiat justicia pereat mundus" (пусть погибнет мир, но свершится правосудие), дает ему такой гротескный оборот: "Если бы даже гражданское общество с согласия всех его членов распадалось на части… то прежде, чем это свершится, должен быть казнен последний убийца, находящийся в тюрьма, чтобы каждый восчувствовал, чего заслуживает его преступление".