Узкий бюрократизм этой точки зрения встретил возражение и в буржуазной литературе. Детали этой критики нам мало интересны в данной связи; много важнее вызвавшие ее общественные условия. Французская революция с такой силой выдвинула на первый план общенациональные и народные требования, что на известное время и в некоторых пунктах бюрократическое отношение людей к их деятельности теряло свою непроницаемую цельность даже в государственном аппарате.
Мы считали нелишним об этом запомнить, так как этот факт показывает, с одной стороны, что понятие "бюрократизм" несравненно шире понятия "чиновники", с другой же стороны, он показывает, что даже в буржуазном обществе бюрократический подход к своей деятельности не составляет все же фатального удела каждого из чиновников. Великий историк французского — общества Бальзак рисует примечательные случаи воодушевленной работы, стремящейся охватить самую суть дела, взятые из жизни наполеоновских чиновников. Но Бридо умирает в юном возрасте на своем служебном посту, а Рабурдэн терпит трагикомический крах, пытаясь во времена реставрации организовать работу министерства в соответствии с интересами общества и вразрез со стихийным ходом бюрократического учреждения.
Буржуазное общество возвышается над своей "нормальной" стихийностью лишь во время больших переворотов, и то лишь в форме исключений, имеющих симптоматическое значение. Кратковременность таких попыток, остающихся "без последствий", доказывает непобедимость бюрократизма в буржуазном обществе; объективные экономические силы обусловливают его возникновение и воспроизводство в массовом масштабе, как завершение различнейших тенденций; классовые интересы буржуазии требуют его поддержания во что бы то ни стало.
Этот союз классовых интересов буржуазии и бюрократического духа не следует себе представлять чересчур однолинейно и просто. Энгельс, объясняя капиталистическим разделением труда появление профессиональных юристов, говорит, что здесь была открыта новая область, "которая, при всей своей обшей зависимости от производства и торговли, все же обладает особой способностью обратно воздействовать на эти области"[7]. Стихийная "имманентность" этой специфической области (и других, ей подобных и возникших вследствие сходных причин) может иногда приводить к острым столкновениям; именно тот бюрократ, который "философски углубляет" и возвеличивает "особые законы" своей профессии и торжественно верит в ее высокую нравственность, легко может попасть в положение, когда его поступки будут "противоречить классовым интересам капиталистов. И все же, чем бы yи кончались отдельные конфликты, они нисколько не опровергают того, что любая бюрократия, образовавшаяся на основе капиталистическогo разделения труда, служит укреплению власти капиталистов как класса.
Перерастание буржуазной стихийности в бюрократизм есть лишь рельефное выражение ее общего социально стабилизующего действия: привычки. Эту последнюю Ленин рассматривал как важный общественный фактор (позднее мы укажем, какое значение он придает ее действию в условиях социалистического общества).
Существование капиталистической системы требует, чтобы все люди привыкли к тому месту, которое им предначертано разделением труда, привыкли к обязанностям, которые стихийно предопределены каждому человеку, поставленному в то или иное положение; чтобы они привыкли к тому, что общественные процессы идут своей дорогой, независимо от их воли и желания, и что за ходом событий можно только следить, даже не пытаясь повлиять на них. Маркс, Энгельс и Ленин неоднократно указывали, что в условиях буржуазного общества народная демократия почти всегда есть иллюзия; иллюзия эта поддерживается вековой привычкой к "нормальному" функционированию капитализма. Только демократические революции представляют собой время, когда инерция привычки нарушается; напомним, что Энгельс резко различал (в критике Эрфуртской программы) периоды до 1798 года и, после него и что третью республику он называл империей без императора.
В условиях капитализма общественная привычка равнозначна притуплению сознания. Люди привыкают воспринимать анархию общественных отношений как нечто естественное; они приучаются реагировать на ее эксцессы, как на град или засуху, то есть как на природные явления, которые могут принести бедствие, могут вызывать недовольство или даже горе и, при всем том, принимаются, по необходимости, как факт. Таким образом создается привычка к капиталистической бесчеловечности. Эта привычка занимает чрезвычайно важное место в системе идеологических поддержек капитализма. Она препятствует зарождению протеста, его переходу от отдельных вспышек к постоянному "возмущению, его развитию из чувства личного негодования в чувство общности с другими людьми, так же страдающими от эксплуатации, — то есть перерастанию, стихийной реакции в сознательный или еще мало осознанный протест против всего общественного строя.
Привычка формирует в людях стихийное и механическое, бюрокрагически регистрирующее отношение к жизненным явлениям. Ни добро, ни зло не могут решительно прервать спокойно действующее "производство" раз навсегда налаженной жизни. Великие художники издавна возмущались этим массовым отупением люда!. Бот как, например, описывает его Дикенс. Морфин ("Домби и сын") не замечал, как глубоко переменился характер у человека, с которым он каждый день сидел в одной конторе. Устыдившись этого, он говорит:
"…Мы попрежнему живем… попрежнему живем, не отступая от заведенного порядка, изо дня в день, и не можем ни заметить, ни проследить этих перемен… Нам… нам нехватает для них досуга. У нас… у нас нет мужества. Этому не обучают в школах и колледжах, и мы не знаем, как за это взяться. Одним словом, мы чертовски деловые люди…
…Право же — у меня есть основания полагать, что такая однообразная жизнь, изо дня в день, может примирить человека с чем угодно. Ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не знаешь: это факт. Мы принимаем все, как нечто само собой разумеющееся, так и живем, и в конце концов все, что мы делаем — хорошее, дурное или незначительное — мы делаем по привычке"[8].