Чтоб светлей было портретам
Ленина и Сталина!
У самой избы деда Лариона мы еще слышим, как в деревне гуляют девушки.
Дед Ларион спит, сидя на колоде у крыльца; его освещают дотлевающие угли костра; лицо кажется темным, как на иконе, а борода светлой, нарядной. На сковороде шипит и стреляет картошка.
— От делать нечего пожарил картошек, — говорит он, просыпаясь. — Давайте ужинать, что ли. Уморился, поди, Василий? А? Ничего! Вырастешь, будешь правильный мужик, работник. А я тут задремал, значит. У костра тепло, клонит в сон. Только картошки меня пужали — ка-ак зашипят, зафыркают! А я думаю — опять тая самая кошка. Кричу впросонках: «Брысь! Брысь!» Смехота.
— Я не устал, дедушка, — говорит Вася, — только руки немножко ноют да ноги будто гудут, вот как телеграфные столбы.
— Ишь ты! — ласково смеется дед. — Как столбы, значит? А говоришь «не устал». Чудак!
Мы едим картошку прямо со сковороды.
— А дядя Дима тоже работал с нами! — говорит Вася.
Сначала старик не понимает.