И бархатный, мягкий баритон вдруг запел красивую мечтательную итальянскую арию. Слов я не разбирал, но звуки были мягки и глубоки, в них трепетало счастье, очарованное на минуту, задумавшееся не надолго, но полное огня и сознания своей божественной силы.
Когда он замолчал, тишина стала еще красивее. Вся природа точно тихонько вздохнула.
Должно быть, она прижалась к нему, потому что она спросила тихо:
— Хорошо вам?
— Хорошо ли? Нина, что за счастье жить, какая прелесть жизнь, какое очарование!..
— Мне хочется, чтобы вы были счастливы… очен, очень счастливы.
Проклятие, проклятие, проклятие. Злое нечто, жгучее, колючее нечто растет в груди и поднимается к горлу; какая-то нетерпеливая судорога пробегает по телу и заставляет стиснуть зубы. О, крикнуть им что-нибудь гадкое, крикнуть: «Молчите! Не мешайте мне спать!» Выругаться. Я прошелся по комнате и опять подошел к окну. А жасмины как пахнут. А в пруду что-то тихо плещется среди чудного столба серебристых искр и бликов.
— Луна… Какая она милая, скромная, тихая, — говорит женский голос.
— Но в ней есть что-то манящее, волшебное, таинственное, — вторит баритон.
Луна. Астарта! Старая, бледная, злая богиня, дразнящая, ядовитая, солнце покойников! Луна, враг мой, пробудительница наболевшей мечты, гробокопательница, бередящая мои раны.