II.
Наступил вечер того же дня. На дне узкой улицы было уже темно, дома, обращенные на восток, были коричнево — серыми, а те, что стояли напротив, — внизу темные, — синели с каждым этажом, а их черепичные кровли казались выкрашенными в кровь и кое — где сияло на солнце стекло.
Мастер Леонардо в черном плаще и берете шел по этой улице, задумчиво склонив голову. Его длинная золотистая борода красивым матовым пятном рисовалась на бархате его плаща. Редкие прохожие снимали шапки: одни — просто перед очевидно зажиточным синьором, другие — узнавая придворного мастера.
Около одного грязного и высокого дома, стиснутого двумя другими с боков, Леонардо остановился. Он вошел в черную дыру его двери и крикнул:
— Слышит меня кто-нибудь?
Ответа не было, но где — то раздался глухой кашель.
— Ведь это дом Лодовико Рокко? — громко спросил художник.
— Это его дом, — отвечал сиплый мужской голос, и из темноты, из — под лестницы вышла старуха со сгорбленной широкой спиной и раздвинутыми локтями, очень похожая на большого серого паука. Из — под чепца она взглянула злыми глазами на пришельца.
— Здесь живет сицилийский лекарь синьор Пиппо Пополони?
— Лекарь? Клянусь св. Лукой, патроном живописцев, как вы, а также и лекарей, как синьор Пополони, он вряд ли лечил хоть одного человека в Милане во все эти шесть лет… И пусть Мадонна откажет мне в своем заступничестве, если я когда-нибудь проглочу хоть одну его микстуру, хотя бы моя поясница болела в десять раз больше… Лекарь! Он больше похож на колдуна, сказала бы я, если бы не боялась произносить такое проклятое слово.