Приор с минуту смотрел на мирянина не-то с насмешкой, не-то с презрительной жалостью.
Наконец, он заговорил, с явно притворным негодованием, — он был в праздничном настроении, сердиться серьезно ему и не хотелось, и казалось неуместным.
— Так ты не можешь радоваться, многогрешная мазилка.
Мирянин беспомощно и покорно развел руками, не поднимая глаз.
— Твое сердце не прыгает под удары рождественских колоколов? Для тебя не горит в небесах вифлеемская звезда? Ты не устремляешься всем помышлением к новорожденному свету?
— Преподобный отец, Спаситель родился полторы тысячи лет тому назад, но где спасение? Я вижу вокруг потоп греха, мерзости и муки, смерти и вражды. Преподобный отец, все, что рождается, осуждено на страдание, низости, борьбу и умирание. Ваши колокола не заглушают скорбного стона, которым полны мои уши. Простите, если я смею так говорить…
— Разве не говорил ты мне этого уже десятки раз, негодный пачкун?
— Свидетельство, что вы не разу не ответили мне, преподобный отец, — с живостью возразил мирянин.
— Я не ответил ему? Я не ответил ему? Да неужели ты думаешь, злосчастный Сандро, что твои вопросы новы и могут смутить христианскую мудрость? Неужели ты думаешь, что мне недостаточно было бы взять в монастырской библиотеке любой фолиант с творениями любого отца церкви, чтобы засыпать тебя золотыми
[страницы 57-61 пропущены]