Энг. Да ведь наш же Петрунька может.
О. П. Петрунька караулит, а утром свалится спать.
Энг. Я ни минуты не сомневаюсь, что он проспит всю ночь.
О. П. (раздевается за ширмой и ныряет в постель). Мягко спят.
Энг. (снимая брюки). Беспокойно на душе у меня. Ни минуты не сомневаюсь, что предстоят страшные бури. Вот мы уже сделались жертвами пугачевщины, а это еще только цветочки.
О. П. (зевая). Устала… И ты думаешь не уймут их?
Энг. (пожимая плечами). Этих уймут… Зато другие восстанут. Как уймешь всех? Революция, видишь ли ты (встряхивает брюки), как ученые доказывают, есть психоз, т. е. род сумасшествия чрезвычайно заразительного. (Вешает брюки на спинку стула).
О. П. Ну уж… Что же, я или ты могли бы от мужиков революцией заразиться и пойти грабить?
Энг. А тут видишь ли ты (садится на постель и прихлебывает чай), нужно предрасположение, вроде некоторого этакого озлобления. Лентяи, пьяницы, всякая голытьба — она и к тифу, и к холере, и к революции предрасположена. Даже существует революционная бацилла, и чиновник департамента полиции Тонкохвостов… ты, впрочем, его знаешь, он у нас раз в винт играл, когда еще товарищ министра у нас был, помнишь?..
О. П. В день моего рождения? И мне тогда именно 38 исполнилось, а теперь, значит 39!