Она была одна — против них и зверя. Зверь здесь, близко, он хотя и ранен, но жив — только об этом и помнила она.
— Разыщем, когда придет день, — успокоительно сказал старик.
Женщину повели к жилью. Возбуждение сменилось равнодушием. Глаза ее не видели, уши не слышали: она думала о своем.
Когда поравнялись с грудами камней, за которыми еще недавно отлеживался медведь, она присела на корточки и начала вырывать пальцами из земли заостренный камень.
— Его нет, — сказал человек.
Старик молчал. Ему, как и женщине, чудились в сумраке огромные очертания медведя. Не того, которого они ранили, а того, которого ненавидели. Ведь если бы тот, раненый медведь, был убит, ненависть их не насытилась бы, их память продолжала бы складывать воедино черты ненавистного образа. Отныне мысленно они убивали его каждый день и каждую ночь, заповедав ненависть эту детям и детям детей. И дети исполняли данную им заповедь. Если они не боролись с медведем наяву, то видели его во сне. Он то побеждал их, то валялся у их ног, как шакалий щенок, то раздваивался, утраивался — из каждого куста высовывалась оскаленная звериная морда.
Пещера и медведь — вот что сызмальства наполняло память и воображение людей маленького племени. Пещера — дом, медведь — враг. Сначала — враг губительный, потом — враг, оттесненный от становища и побежденный, гордость охотника, мерило и образ его силы, почти название ее.
Легкими точками и кружками намечены были очертания медведя на пологой стене. Очертания эти закрепил красками ближайший потомок, резкою штриховкою по камню окружила его рука другого потомка. Когда же много лет спустя мужчинам молодого племени посчастливилось уложить медведицу и медвежонка, в пещере был пир, о котором годы поминали участники его.
В ночь после удачной охоты никто в пещере не спал. Люди ели медвежатину и плясали, плясали и ели до отвала. Сами они никогда не думали, что могут вместить столько мяса. Сердце они пожрали, чтобы быть свирепыми, как враг, уши, чтобы лучше слышать на охоте. Время от времени вспоминались обиды, нанесенные племени медведем. Тогда крики долго оглашали пещеру. Люди не только поглощали тело сраженного врага, они грозили ему, ругались над ним, кололи его тушу ножами.
Но тот, другой, неуничтоженный медведь, медведь всех медведей, сборная их тень, на зло человеческому веселью тяжело дышал и фыркал за рекою, так им по крайней мере казалось. С пьяным хохотом выбежали они под звезды, чтобы кинуть ему в поругание клок окровавленной шерсти. И вдруг хохот сорвался, как слабая тетива. Ноги окаменели. Волосы шевельнулись на затылках. Уже не за рекою, а высоко над ними, в черноте горной ночи, сверкали очертания их вековечного врага и соперника. Большой медведь бежал по небосклону. Большой медведь грозил звездной лапой. Рядом с ним бежали и кружились брызги других огней: чьи-то головы, рога, лебединые шеи, псы, небесные змеи, выводки неведомых птиц — но он был большой, яркий и знакомый, они смотрели только на него.