— Будет охота. Идет Самый Высокий.
Старик тоже узнает шаги. Он спокойно сгребает в сторону новые дротики и гарпуны.
Вошедший на полторы головы выше старика и худого. На нем много украшений, мало одежды; на коленях, плечах и щеках темнобагровая краска. Он стремителен, глаза его точно закрыты пленками, на левой руке резко подчеркнутый белой краской надрез.
— Зубры, — сказал он громко и тотчас же ушел. Старик не шевельнулся. Чернобородый поспешил вслед за высоким. Старик с печальным, изрезанным морщинами лицом продолжал работать над рогом. Когда стемнело, он лег там же, где работал. На рассвете следующего дня уже слышалось пощелкивание его кремневых резцов.
Рано утром на третий день все население становища устремилось к северной тропе. Солнце заливало долину. Тропа терялась в камышах. За камышами начинался подъем к далеким холмам, а за холмами темнел лес, уходя на полночь, на восход и на полдень, до снежных гор и великих морей, о которых никто ничего не знал, но о которых говорили все.
В росистых камышах виднелись головы Самого Высокого и Чернобородого. Охотники возвращались с тем же спокойствием и с той же легкостью, с какими три дня тому назад ушли на ловитву. Старик встретил их у камышей. Чернобородый кивнул ему головой и рассмеялся.
— Два. Два зубра, — сказал он, смеясь безудержно, как смеются только дети.
Известие вызвало громкий хохот среди женщин. Женщины смеялись иначе, чем Чернобородый. Он радовался мастерски проведенной охоте, а они тому, что не будет уже страха за ушедших, что будет много мяса, что лесное пугало убито.
(примечание к рис. )